The Mystery of Edwin Drood by Charles Dickens

The Mystery of Edwin Drood

by Charles Dickens

CHAPTER 1.

THE DAWN

An ancient English Cathedral Tower?
How can the ancient English Cathedral
tower be here! The well-known massive
gray square tower of its old Cathedral?
How can that be here! There is no spike
of rusty iron in the air, between the eye
and it, from any point of the real
prospect. What is the spike that
intervenes, and who has set it up?
Maybe it is set up by the Sultan's orders
for the impaling of a horde of Turkish
robbers, one by one. It is so, for
cymbals clash, and the Sultan goes by
to his palace in long procession.

Ten thousand scimitars flash in the
sunlight, and thrice ten thousand
dancing-girls strew flowers. Then, follow
white elephants caparisoned in countless
gorgeous colours, and infinite in number
and attendants. Still the Cathedral Tower
rises in the background, where it cannot
be, and still no writhing figure is on the
grim spike. Stay! Is the spike so low a
thing as the rusty spike on the top of a
post of an old bedstead that has tumbled
all awry? Some vague period of drowsy
laughter must be devoted to the
consideration of this possibility.

Shaking from head to foot, the man whose
scattered consciousness has thus
fantastically pieced itself together, at
length rises, supports his trembling frame
upon his arms, and looks around. He is in
the meanest and closest of small rooms.
Through the ragged window- curtain, the
light of early day steals in from a miserable
court. He lies, dressed, across a large
unseemly bed, upon a bedstead that has
indeed given way under the weight upon
it. Lying, also dressed and also across the
bed, not longwise, are a Chinaman, a
Lascar, and a haggard woman.

The two first are in a sleep or stupor;
the last is blowing at a kind of pipe,
to kindle it. And as she blows, and
shading it with her lean hand,
concentrates its red spark of light, it
serves in the dim morning as a lamp
to show him what he sees of her.

"Another?" says this woman, in a
querulous, rattling whisper. "Have
another?"

He looks about him, with his hand to his
forehead.

"Ye've smoked as many as five since ye
come in at midnight," the woman goes on, as
she chronically complains. "Poor me, poor
me, my head is so bad. Them two come in
after ye. Ah, poor me, the business is slack,
is slack! Few Chinamen about the Docks,
and fewer Lascars, and no ships coming in,
these say! Here's another ready for ye,
deary. Ye'll remember like a good soul, won't
ye, that the market price is dreffle high just
now? More nor three shillings and sixpence
for a thimbleful!

And ye'll remember that nobody but
me (and Jack Chinaman t'other side
the court; but he can't do it as well as
me) has the true secret of mixing it?
Ye'll pay up accordingly, deary, won't
ye?"

She blows at the pipe as she speaks, and,
occasionally bubbling at it, inhales much of its
contents.

"O me, O me, my lungs is weak, my
lungs is bad! It's nearly ready for ye,
deary. Ah, poor me, poor me, my poor
hand shakes like to drop off! I see ye
coming-to, and I ses to my poor self, 'I'll
have another ready for him, and he'll
bear in mind the market price of opium,
and pay according.' O my poor head! I
makes my pipes of old penny ink-
bottles, ye see, deary—this is one—and
I fits-in a mouthpiece, this way, and I
takes my mixter out of this thimble with
this little horn spoon; and so I fills,
deary. Ah, my poor nerves!

I got Heavens-hard drunk for sixteen year afore
I took to this; but this don't hurt me, not to speak
of. And it takes away the hunger as well as
wittles, deary."

She hands him the nearly-emptied
pipe, and sinks back, turning over on
her face.

He rises unsteadily from the bed, lays the
pipe upon the hearth-stone, draws back the
ragged curtain, and looks with repugnance at
his three companions. He notices that the
woman has opium-smoked herself into a
strange likeness of the Chinaman. His form
of cheek, eye, and temple, and his colour, are
repeated in her. Said Chinaman convulsively
wrestles with one of his many Gods or Devils,
perhaps, and snarls horribly. The Lascar
laughs and dribbles at the mouth. The
hostess is still.

"What visions can she have?" the waking
man muses, as he turns her face towards
him, and stands looking down at it.
"Visions of many butchers' shops, and
public-houses, and much credit? Of an
increase of hideous customers, and this
horrible bedstead set upright again, and
this horrible court swept clean? What can
she rise to, under any quantity of opium,
higher than that!—Eh?"

He bends down his ear, to listen to her
mutterings.

"Unintelligible!"

As he watches the spasmodic shoots and
darts that break out of her face and limbs,
like fitful lightning out of a dark sky, some
contagion in them seizes upon him:
insomuch that he has to withdraw himself
to a lean arm-chair by the hearth—placed
there, perhaps, for such
emergencies—and to sit in it, holding tight,
until he has got the better of this unclean
spirit of imitation.

Then he comes back, pounces on the
Chinaman, and seizing him with both hands by
the throat, turns him violently on the bed. The
Chinaman clutches the aggressive hands,
resists, gasps, and protests.

"What do you say?"

A watchful pause.

"Unintelligible!"

Slowly loosening his grasp as he listens to
the incoherent jargon with an attentive
frown, he turns to the Lascar and fairly
drags him forth upon the floor. As he falls,
the Lascar starts into a half-risen attitude,
glares with his eyes, lashes about him
fiercely with his arms, and draws a
phantom knife. It then becomes apparent
that the woman has taken possession of
this knife, for safety's sake; for, she too
starting up, and restraining and
expostulating with him, the knife is visible
in her dress, not in his, when they drowsily
drop back, side by side.

There has been chattering and clattering
enough between them, but to no purpose.
When any distinct word has been flung
into the air, it has had no sense or
sequence. Wherefore "unintelligible!" is
again the comment of the watcher, made
with some reassured nodding of his head,
and a gloomy smile. He then lays certain
silver money on the table, finds his hat,
gropes his way down the broken stairs,
gives a good morning to some rat-ridden
doorkeeper, in bed in a black hutch
beneath the stairs, and passes out.

That same afternoon, the massive gray
square tower of an old Cathedral rises
before the sight of a jaded traveller. The
bells are going for daily vesper service,
and he must needs attend it, one would
say, from his haste to reach the open
Cathedral door. The choir are getting on
their sullied white robes, in a hurry, when
he arrives among them, gets on his own
robe, and falls into the procession filing in
to service.

Then, the Sacristan locks the iron-barred
gates that divide the sanctuary from the
chancel, and all of the procession having
scuttled into their places, hide their faces;
and then the intoned words, "WHEN THE
WICKED MAN—" rise among groins of
arches and beams of roof, awakening
muttered thunder.

CHAPTER 2.

Тайна Эдвина Друда

Чарльз Диккенс

ГЛАВА 1.

РАССВЕТ

Древняя английская соборная башня? Как
может здесь оказаться древняя английская
соборная башня! Хорошо знакомая
массивная серая квадратная башня старого
собора? Как может она оказаться здесь!
Между глазом и ею, ни в одной точке
действительного вида, не видно ржавого
шпиля в воздухе. Что это за шпиль, что
вклинивается сюда, и кто его водрузил? Быть
может, он водружен по приказу султана —
для того, чтобы сажать на кол турецких
разбойников, одного за другим. Так и есть:
гремят цимбалы, и султан шествует во
дворец в долгой процессии.

Десять тысяч ятаганов сверкают на солнце, и
трижды по десять тысяч танцовщиц осыпают
дорогу цветами. Затем следуют белые
слоны, убранные в бесчисленные пышные
цвета, бесконечные числом и свитой.
Соборная башня по-прежнему вздымается на
заднем плане, там, где ей быть не может, и
по-прежнему ни одна корчащаяся фигура не
насажена на грозный шпиль. Постой! Да не
так ли низок этот шпиль, как ржавый штырь
на верхушке столбика старой кровати,
покосившейся и завалившейся набок? Некий
смутный период сонного смеха надлежит
посвятить рассмотрению этой возможности.

Дрожа с головы до ног, человек, чье
рассеянное сознание таким причудливым
образом вновь собралось воедино, наконец
приподнимается, опирается дрожащим телом
на руки и оглядывается вокруг. Он находится
в самой убогой и тесной из каморок. Сквозь
рваную оконную занавеску в комнату
просачивается свет раннего утра из жалкого
двора. Он лежит одетым поперек большой
безобразной кровати, на кровати, которая и в
самом деле подломилась под тяжестью
лежащих на ней. Лежат, тоже одетые и тоже
поперек кровати, не вдоль, китаец, ласкар и
изможденная женщина.

Первые двое находятся в сне или
оцепенении; последняя раздувает нечто
вроде трубки, чтобы разжечь ее. И пока она
дует, прикрывая огонек худой рукой и
сосредоточивая его красный отблеск, он в
тусклое утро служит ему как бы лампой,
показывая, что он видит в ней.

— Еще? — произносит эта женщина
сварливым, дребезжащим шепотом. —
Хочешь еще?

Он озирается по сторонам, приложив руку ко
лбу.

— Ты выкурил уже штук пять с самой
полуночи, как пришел, — продолжает
женщина, по обыкновению жалуясь. —
Бедная я, бедная, голова моя совсем плоха.
Эти двое пришли после тебя. Ах, бедная я,
дела идут туго, ох, туго! Мало китайцев у
Доков, и ласкаров мало, и корабли, говорят,
не приходят вовсе! Вот тебе еще одна
готова, милый. Ты ведь помнишь, добрая
душа, что рыночная цена нынче страх какая
высокая? Больше трех шиллингов шести
пенсов за наперсток!

И ты ведь помнишь, что никто, кроме меня
(да разве что Джек-китаец на той стороне
двора, только у него не так ладно выходит,
как у меня), не знает настоящего секрета
смешивать это зелье? Уж ты заплатишь как
полагается, милый, правда ведь?

Она раздувает трубку, говоря это, и, время от
времени пуская пузыри, вдыхает изрядную
долю ее содержимого.

— Ох, ох, легкие мои совсем слабые, совсем
никудышные! Уж скоро будет готово для
тебя, милый. Ах, бедная я, бедная, моя
бедная рука дрожит, того гляди отвалится!
Вижу, ты приходишь в себя, и говорю я себе,
бедной: «Приготовлю-ка я ему еще одну, а
уж он вспомнит рыночную цену на опиум и
заплатит как положено». Ох, бедная моя
голова! Трубки я себе делаю из старых
чернильниц по пенни, вот видишь, милый, —
вот эта, к примеру, — и вставляю мундштук
вот так, а зелье достаю из этого наперстка
вот этой маленькой роговой ложечкой; так и
набиваю, милый. Ах, нервы мои бедные!

Я шестнадцать лет пила по-черному, прежде
чем взялась за это; да только это мне не
вредит, почитай что вовсе. И голод от него
уходит не хуже, чем от еды, милый.

Она протягивает ему почти опустевшую
трубку и падает навзничь, переворачиваясь
ничком.

Он нетвердо поднимается с постели, кладет
трубку на плиту очага, отдергивает рваную
занавеску и с отвращением смотрит на своих
троих сотоварищей. Он замечает, что
женщина от опиума прокурила себя до
странного сходства с китайцем. Очертания
ее щек, глаз, висков и самый цвет ее лица
повторяются в нем. Помянутый китаец
судорожно борется с одним из своих
многочисленных богов или бесов и жутко
рычит. Ласкар смеется и пускает слюну.
Хозяйка неподвижна.

— Какие видения могут быть у нее? —
размышляет пробудившийся, поворачивая ее
лицо к себе и стоя, глядя на него сверху вниз.
— Видения многих мясных лавок, и питейных
заведений, и щедрого кредита? Умножения
отвратительных клиентов, и этой ужасной
кровати, снова поставленной прямо, и этого
ужасного двора, чисто выметенного? До чего
может она возвыситься, при любом
количестве опиума, выше этого? А?

Он наклоняет ухо, чтобы вслушаться в ее
бормотание.

— Непонятно!

Наблюдая судорожные вздрагивания и
рывки, что вырываются из ее лица и членов,
точно вспышки зарниц из темного неба, он
ощущает, как некая зараза от них передается
ему самому: настолько, что ему приходится
отступить к тощему креслу у очага —
поставленному там, быть может, как раз для
таких случаев — и сидеть в нем, крепко
держась, пока он не одолеет этот нечистый
дух подражания.

Затем он возвращается, набрасывается на
китайца и, схватив его обеими руками за
горло, грубо поворачивает на кровати.
Китаец цепляется за нападающие руки,
сопротивляется, задыхается и протестует.

— Что ты говоришь?

Настороженная пауза.

— Непонятно!

Медленно ослабляя хватку, пока он
вслушивается в бессвязный лепет с
внимательно нахмуренным лбом, он
оборачивается к ласкару и буквально
волочит его на пол. Падая, ласкар
вскидывается в полусидячее положение,
вытаращивает глаза, яростно машет руками
и выхватывает призрачный нож. Тут
становится ясно, что женщина завладела
этим ножом ради безопасности; ибо, тоже
вскочив и удерживая его, увещевая, — нож
оказывается виден в ее платье, а не в его
руке, когда оба они сонно валятся обратно,
бок о бок.

Между ними хватало и болтовни, и стука, но
все без толку. Когда в воздухе и раздавалось
какое-нибудь внятное слово, в нем не было
ни смысла, ни связи. Посему «непонятно!» —
снова таков комментарий наблюдателя,
произнесенный с неким успокоенным кивком
головы и мрачной улыбкой. Затем он кладет
на стол несколько серебряных монет,
находит свою шляпу, ощупью спускается по
обветшалой лестнице, желает доброго утра
какому-то изъеденному крысами
привратнику, спящему в черной конуре под
лестницей, и выходит вон.

В тот же день, пополудни, массивная серая
квадратная башня старого собора
вздымается перед взором усталого путника.
Колокола звонят к вечерне, и ему, надо
думать, непременно нужно на нее попасть —
судя по тому, как он спешит достичь
открытой двери собора. Хор второпях
облачается в свои поблекшие белые
одеяния, когда он появляется среди них; он
тоже надевает свое облачение и вливается в
процессию, шествующую на службу.

Затем ризничий запирает окованные
железом ворота, отделяющие алтарь от
хоров, и вся процессия, поспешно заняв свои
места, скрывает лица; и тогда нараспев
произнесенные слова: «КОГДА
НЕЧЕСТИВЫЙ...» — поднимаются среди
пазух сводов и стропил кровли, пробуждая
приглушенный гром.

ГЛАВА 2.

1/2799