Northanger Abbey by Jane Austen

Northanger Abbey

by Jane Austen

ADVERTISEMENT BY THE AUTHORESS, TO
NORTHANGER ABBEY

This little work was finished in the year 1803,
and intended for immediate publication. It was
disposed of to a bookseller, it was even
advertised, and why the business proceeded no
farther, the author has never been able to learn.
That any bookseller should think it worth- while
to purchase what he did not think it worth-while
to publish seems extraordinary. But with this,
neither the author nor the public have any other
concern than as some observation is necessary
upon those parts of the work which thirteen
years have made comparatively obsolete.

The public are entreated to bear in mind that
thirteen years have passed since it was finished,
many more since it was begun, and that during
that period, places, manners, books, and
opinions have undergone considerable
changes.

CHAPTER 1

No one who had ever seen Catherine
Morland in her infancy would have
supposed her born to be an heroine. Her
situation in life, the character of her father
and mother, her own person and
disposition, were all equally against her.
Her father was a clergyman, without being
neglected, or poor, and a very respectable
man, though his name was Richard—and
he had never been handsome. He had a
considerable independence besides two
good livings—and he was not in the least
addicted to locking up his daughters.

Her mother was a woman of useful
plain sense, with a good temper,
and, what is more remarkable, with a
good constitution. She had three
sons before Catherine was born; and
instead of dying in bringing the latter
into the world, as anybody might
expect, she still lived on—lived to
have six children more—to see them
growing up around her, and to enjoy
excellent health herself.

A family of ten children will be always
called a fine family, where there are heads
and arms and legs enough for the number;
but the Morlands had little other right to
the word, for they were in general very
plain, and Catherine, for many years of
her life, as plain as any. She had a thin
awkward figure, a sallow skin without
colour, dark lank hair, and strong
features—so much for her person; and not
less unpropitious for heroism seemed her
mind.

She was fond of all boys' plays, and
greatly preferred cricket not merely
to dolls, but to the more heroic
enjoyments of infancy, nursing a
dormouse, feeding a canary-bird, or
watering a rose-bush. Indeed she
had no taste for a garden; and if she
gathered flowers at all, it was chiefly
for the pleasure of mischief—at least
so it was conjectured from her
always preferring those which she
was forbidden to take. Such were
her propensities—her abilities were
quite as extraordinary.

She never could learn or understand
anything before she was taught; and
sometimes not even then, for she was
often inattentive, and occasionally stupid.
Her mother was three months in teaching
her only to repeat the "Beggar's Petition";
and after all, her next sister, Sally, could
say it better than she did. Not that
Catherine was always stupid—by no
means; she learnt the fable of "The Hare
and Many Friends" as quickly as any girl in
England.

Her mother wished her to learn music;
and Catherine was sure she should like
it, for she was very fond of tinkling the
keys of the old forlorn spinnet; so, at
eight years old she began. She learnt a
year, and could not bear it; and Missis
Morland, who did not insist on her
daughters being accomplished in spite
of incapacity or distaste, allowed her to
leave off. The day which dismissed the
music-master was one of the happiest
of Catherine's life.

Her taste for drawing was not superior;
though whenever she could obtain the
outside of a letter from her mother or seize
upon any other odd piece of paper, she
did what she could in that way, by drawing
houses and trees, hens and chickens, all
very much like one another. Writing and
accounts she was taught by her father;
French by her mother: her proficiency in
either was not remarkable, and she
shirked her lessons in both whenever she
could.

What a strange, unaccountable
character!—for with all these symptoms of
profligacy at ten years old, she had neither
a bad heart nor a bad temper, was seldom
stubborn, scarcely ever quarrelsome, and
very kind to the little ones, with few
interruptions of tyranny; she was moreover
noisy and wild, hated confinement and
cleanliness, and loved nothing so well in
the world as rolling down the green slope
at the back of the house.

Such was Catherine Morland at ten. At
fifteen, appearances were mending; she
began to curl her hair and long for balls;
her complexion improved, her features
were softened by plumpness and colour,
her eyes gained more animation, and her
figure more consequence. Her love of dirt
gave way to an inclination for finery, and
she grew clean as she grew smart; she
had now the pleasure of sometimes
hearing her father and mother remark on
her personal improvement.

"Catherine grows quite a good-looking
girl—she is almost pretty to- day," were
words which caught her ears now and
then; and how welcome were the sounds!
To look almost pretty is an acquisition of
higher delight to a girl who has been
looking plain the first fifteen years of her
life than a beauty from her cradle can ever
receive.

Missis Morland was a very good woman,
and wished to see her children everything
they ought to be; but her time was so
much occupied in lying-in and teaching the
little ones, that her elder daughters were
inevitably left to shift for themselves; and it
was not very wonderful that Catherine,
who had by nature nothing heroic about
her, should prefer cricket, baseball, riding
on horseback, and running about the
country at the age of fourteen, to
books—or at least books of
information—for, provided that nothing like
useful knowledge could be gained from
them, provided they were all story and no
reflection, she had never any objection to
books at all.

But from fifteen to seventeen she
was in training for a heroine; she
read all such works as heroines
must read to supply their memories
with those quotations which are so
serviceable and so soothing in the
vicissitudes of their eventful lives.

From Pope, she learnt to censure those who

"bear about the mockery of woe."

From Gray, that

"Many a flower is born to blush unseen,

"And waste its fragrance
on the desert air."

From Thomson, that—

"It is a delightful task

"To teach the young idea
how to shoot."

And from Shakespeare she gained a great store
of information—amongst the rest, that—

"Trifles light as air,

"Are, to the jealous, confirmation strong,

"As proofs of Holy Writ."

Нортенгерское аббатство

Джейн Остин

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ АВТОРА К
НОРТЕНГЕРСКОМУ АББАТСТВУ

Этот небольшой труд был завершён в 1803
году и предназначался для немедленной
публикации. Он был передан книготорговцу,
о нём даже было объявлено, но почему дело
не продвинулось дальше, автору так и не
удалось узнать. Кажется удивительным, что
книготорговец счёл нужным купить то, что не
счёл нужным напечатать. Но это касается
лишь автора и издателя, а не публики, разве
что стоит заметить: некоторые части этого
сочинения за прошедшие тринадцать лет
успели в известной мере устареть.

Автор просит публику иметь в виду, что с тех
пор, как эта книга была закончена, прошло
тринадцать лет, а с тех пор, как она была
начата, и того больше, и что за это время
нравы, книги, места и взгляды претерпели
значительные перемены.

ГЛАВА 1

Никто, кто видел Кэтрин Морланд в её
младенчестве, не предположил бы, что ей
суждено стать героиней романа. Её
положение в жизни, характер её отца и
матери, её собственная внешность и нрав —
всё было равно против неё. Отец её был
священником, отнюдь не бедным и не
пренебрегаемым, человеком весьма
почтенным, хотя носил имя Ричард, и
никогда не был красив собой. Он обладал
изрядным независимым доходом сверх двух
хороших приходов и вовсе не имел
обыкновения запирать дочерей под замок.

Мать её была женщиной здравого
практического ума, добродушной и — что
ещё примечательнее — обладавшей
отменным здоровьем. У неё было три сына,
прежде чем родилась Кэтрин, и, вопреки
всем ожиданиям, она вовсе не умерла,
произведя её на свет, а прожила ещё долго
— довольно долго, чтобы родить ещё
шестерых детей, увидеть, как они
подрастают вокруг неё, и наслаждаться при
этом отменным здоровьем.

Семью из десяти детей принято называть
прекрасной семьёй, если у всех имеются в
достаточном количестве головы, руки и ноги;
но у Морландов на это громкое слово было
немного иных прав, ибо все они, в общем,
были довольно невзрачны, а Кэтрин долгие
годы своей жизни была неказиста, как никто
другой. У неё была худая нескладная фигура,
землистая кожа без всякого румянца, тёмные
жидкие волосы и резкие черты лица —
таково было её тело; не более
благоприятным для героини казался и её ум.

Она любила все мальчишеские игры и
решительно предпочитала крикет не только
куклам, но и более возвышенным утехам
детства — заботе о сонях, кормлению
канарейки или поливке розового куста. В
самом деле, к саду она не питала ни
малейшего вкуса, а если и рвала цветы, то
главным образом ради удовольствия
напроказить — по крайней мере, так можно
было заключить из того, что она неизменно
предпочитала те цветы, которые ей
запрещали срывать. Таковы были её
склонности; способности её были не менее
замечательны.

Она никогда не могла ничему научиться или
что-либо понять прежде, чем её этому
научат, а порой не могла и после, ибо часто
бывала невнимательна и порой туповата.
Мать потратила три месяца, обучая её
одному лишь чтению наизусть «Прошения
нищего», и в конце концов её младшая
сестра Салли читала его лучше, чем она. Не
то чтобы Кэтрин всегда была тупа — вовсе
нет: басню «Заяц и множество друзей» она
выучила так же быстро, как любая девочка в
Англии.

Мать хотела, чтобы она училась музыке, и
Кэтрин была уверена, что ей это понравится,
ведь она очень любила бренчать по
клавишам старого расстроенного спинета;
так что в восемь лет она начала заниматься.
Она училась год и не могла этого выносить, и
миссис Морланд, которая не настаивала,
чтобы её дочери были образованны вопреки
неспособности или отвращению, позволила
ей бросить занятия. День, когда учителя
музыки отпустили, стал одним из
счастливейших в жизни Кэтрин.

Не более выдающимися были и её
способности к рисованию, хотя всякий раз,
когда ей удавалось раздобыть у матери
чистую сторону конверта или завладеть
каким-нибудь другим клочком бумаги, она
делала на нём, что могла, изображая дома и
деревья, кур и цыплят, весьма похожих друг
на друга. Письму и счёту её обучал отец,
французскому — мать; успехи её в том и
другом были не слишком заметны, и она
увиливала от уроков и того и другого при
первой возможности.

Что за странный, необъяснимый характер!
Ибо при всех этих признаках порочности в
десять лет у неё не было ни дурного сердца,
ни дурного нрава, она редко бывала упряма,
почти никогда не ссорилась и была очень
добра к малышам, лишь изредка проявляя
тиранические замашки; вдобавок она была
шумной и дикой, ненавидела всякое
стеснение и опрятность и больше всего на
свете любила скатываться кубарем по
зелёному склону позади дома.

Такова была Кэтрин Морланд в десять лет. К
пятнадцати годам её внешность стала
исправляться: она начала завивать волосы и
мечтать о балах; цвет лица её улучшился,
черты смягчились полнотой и румянцем,
глаза обрели больше живости, а фигура —
больше значительности. Любовь к грязи
уступила место склонности к нарядам, и она
становилась опрятнее по мере того, как
становилась наряднее; теперь ей случалось
порой с удовольствием слышать, как отец и
мать отмечают перемену в её внешности.

«Кэтрин становится совсем миловидной
девушкой — сегодня она почти
хорошенькая», — эти слова порой долетали
до её ушей, и как же они были ей отрадны!
Для девушки, которая первые пятнадцать лет
своей жизни была невзрачна, стать «почти
хорошенькой» — приобретение куда более
радостное, чем для той, что была красавицей
с колыбели.

Миссис Морланд была очень хорошей
женщиной и желала видеть своих детей
всем, чем им подобает быть; но время её
было так занято родами и обучением
малышей, что старшим дочерям неизбежно
приходилось предоставляться самим себе; и
не было ничего удивительного в том, что
Кэтрин, от природы не имевшая в себе
ничего героического, в четырнадцать лет
предпочитала книгам крикет, лапту, верховую
езду и беготню по окрестностям — во всяком
случае, книгам полезным; ибо против книг, из
которых нельзя было почерпнуть ничего
похожего на полезное знание, где не было
ничего, кроме занимательного рассказа и
никаких рассуждений, она никогда не имела
ни малейшего возражения.

Но от пятнадцати до семнадцати лет она
готовилась в героини: она читала все те
сочинения, какие героини непременно
должны прочесть, дабы запастись теми
цитатами, что столь пригодны и столь
утешительны в превратностях их богатой
событиями жизни.

У Попа она научилась осуждать тех, кто

«напоказ несёт личину скорби».

У Грея — что

«Не один цветок рождён цвести в неведенье,

И зря струить свой аромат в пустынном
воздухе».

У Томсона — что

«Отрадный труд —

Учить младую мысль стрелять пареньем
ввысь».

А у Шекспира она почерпнула немалый запас
сведений — среди прочего, что

«Пустяк, что легче воздуха,

Для ревности — весомей всех улик,

Как доводы Священного Писанья».

1/1479