Rip Van Winkle by Washington Irving

Rip Van Winkle

RIP VAN WINKLE

by Washington Irving

By Woden, God of Saxons, From whence
comes Wensday, that is Wodensday. Truth is a
thing that ever I will keep Unto thylke day in
which I creep into My sepulchre—— Cartwright.

INTRODUCTION

The following tale was found among the
papers of the late Diedrich Knickerbocker,
an old gentleman of New York, who was
very curious in the Dutch history of the
province, and the manners of the
descendants from its primitive settlers. His
historical researches, however, did not lie
so much among books as among men; for
the former are lamentably scanty on his
favourite topics; whereas he found the old
burghers, and still more their wives, rich in
that legendary lore so invaluable to true
history.

Whenever, therefore, he
happened upon a genuine Dutch
family, snugly shut up in its
low-roofed farmhouse, under a
spreading sycamore, he looked
upon it as a little clasped volume
of black-letter, and studied it with
the zeal of a book-worm.

The result of all these researches was a
history of the province during the reign of
the Dutch governors, which he published
some years since. There have been
various opinions as to thex literary
character of his work, and, to tell the truth,
it is not a whit better than it should be. Its
chief merit is its scrupulous accuracy,
which indeed was a little questioned on its
first appearance, but has since been
completely established; and it is now
admitted into all historical collections as a
book of unquestionable authority.

The old gentleman died shortly after the
publication of his work; and now that he
is dead and gone, it cannot do much
harm to his memory to say that his time
might have been much better employed
in weightier labours. He, however, was
apt to ride his hobby in his own way;
and though it did now and then kick up
the dust a little in the eyes of his
neighbours, and grieve the spirit of
some friends, for whom he felt the
truest deference and affection, yet his
errors and follies are remembered
"more in sorrow than anger," and it
begins to be suspected that he never
intended to injure or offend.

But however his memory may be
appreciated by critics, it is still held dear by
many folks whose good opinion is well
worth having; particularly by certain
biscuit-bakers, who have gone so far as to
imprint his likeness on their new-year
cakes; and have thus given him a chance
for immortality, almost equal to the being
stamped on a Waterloo medal, or a Queen
Anne's farthing.

RIP VAN WINKLE

Whoever has made a voyage up the
Hudson must remember the Kaatskill
mountains. They are a dismembered
branch of the great Appalachian family,
and are seen away to the west of the river,
swelling up to a noble height, and lording it
over the surrounding country. Every
change of season, every change of
weather, indeed, every hour of the day,
produces some change in the magical
hues and shapes of these mountains, and
they are regarded by all the good wives,
far and near, as perfect barometers.

When the weather is fair and settled, they are
clothed in blue and purple, and print their
bold outlines on the clear evening sky; but
sometimes, when the rest of the landscape is
cloudless, they will gather a hood of grey
vapours about their summits, which, in the
last rays of the setting sun, will glow and light
up like a crown of glory. At the foot of these
fairy mountains, the voyager may have
descried the light smoke curling up from a
village, whose shingle-roofs gleam among
the trees, just where the blue tints of the
upland melt away into the fresh green of the
nearer landscape.

It is a little village, of great antiquity,
having been founded by some of the
Dutch colonists in the early times of the
province, just about the beginning of the
government of the good Peter Stuyvesant
(may he rest in peace!), and there were
some of the houses of the original settlers
standing within a few years, built of small
yellow bricks brought from Holland, having
latticed windows and gable fronts,
surmounted with weathercocks.

In that same village and in one of these very
houses (which, to tell the precise truth, was
sadly time-worn and weather-beaten), there
lived, many years since, while the country was
yet a province of Great Britain, a simple,
good-natured fellow, of the name of Rip Van
Winkle. He was a descendant of the Van
Winkles who figured so gallantly in the
chivalrous days of Peter Stuyvesant, and
accompanied him to the siege of Fort Christina.
He inherited, however, but little of the martial
character of his ancestors.

I have observed that he was a simple,
good-natured man; he was, moreover, a
kind neighbour, and an obedient,
hen-pecked husband. Indeed, to the latter
circumstance might be owing that
meekness of spirit which gained him such
universal popularity; for those men are apt
to be obsequious and conciliating abroad,
who are under the discipline of shrews at
home. Their tempers, doubtless, are
rendered pliant and malleable in the fiery
furnace of domestic tribulation; and a
curtain-lecture is worth all the sermons in
the world for teaching the virtues of
patience and long-suffering.

A termagant wife may, therefore, in some
respects, be considered a tolerable blessing;
and if so, Rip Van Winkle was thrice blessed.
Certain it is that he was a great favourite
among all the good wives of the village, who,
as usual with the amiable sex, took his part in
all family squabbles; and never failed,
whenever they talked those matters over in
their evening gossipings, to lay all the blame
on Dame Van Winkle. The children of the
village, too, would shout with joy whenever
he approached.

He assisted at their sports, made their
playthings, taught them to fly kites and
shoot marbles, and told them long stories
of ghosts, witches, and Indians. Whenever
he went dodging about the village, he was
surrounded by a troop of them, hanging on
his skirts, clambering on his back, and
playing a thousand tricks on him with
impunity; and not a dog would bark at him
throughout the neighbourhood.

The great error in Rip's composition was
an insuperable aversion to all kinds of
profitable labour. It could not be for want
of assiduity or perseverance; for he would
sit on a wet rock, with a rod as long and
heavy as a Tartar's lance, and fish all day
without a murmur, even though he should
not be encouraged by a single nibble. He
would carry a fowling-piece on his
shoulder for hours together, trudging
through woods and swamps, and up hill
and down dale, to shoot a few squirrels or
wild pigeons.

He would never refuse to assist a
neighbour even in the roughest
toil, and was a foremost man in all
country frolics for husking Indian
corn, or building stone fences; the
women of the village, too, used to
employ him to run their errands,
and to do such little odd jobs as
their less obliging husbands
would not do for them. In a word,
Rip was ready to attend to
anybody's business but his own;
but as to doing family duty, and
keeping his farm in order, he
found it impossible.

In fact, he declared it was of no use
to work on his farm; it was the most
pestilent little piece of ground in the
whole country; everything about it
went wrong, in spite of him.

His fences were continually falling to
pieces; his cow would either go astray, or
get among the cabbages; weeds were
sure to grow quicker in his fields than
anywhere else; the rain always made a
point of setting in just as he had some
outdoor work to do; so that though his
patrimonial estate had dwindled away
under his management, acre by acre, until
there was little more left than a mere patch
of Indian corn and potatoes, yet it was the
worst-conditioned farm in the
neighbourhood. His children, too, were as
ragged and wild as if they belonged to
nobody.

His son Rip, an urchin begotten in
his own likeness, promised to inherit
the habits, with the old clothes, of his
father. He was generally seen
trooping like a colt at his mother's
heels, equipped in a pair of his
father's cast-off galligaskins, which
he had much ado to hold up with one
hand, as a fine lady does her train in
bad weather. Rip Van Winkle,
however, was one of those happy
mortals, of foolish, well-oiled
dispositions, who take the world
easy, eat white bread or brown,
whichever can be got with least
thought or trouble, and would rather
starve on a penny than work for a
pound.

If left to himself, he would have whistled
life away in perfect contentment; but his
wife kept continually dinning in his ears
about his idleness, his carelessness, and
the ruin he was bringing on his family.
Morning, noon, and night, her tongue was
incessantly going, and everything he said
or did was sure to produce a torrent of
household eloquence. Rip had but one
way of replying to all lectures of the kind,
and that, by frequent use, had grown into
a habit. He shrugged his shoulders, shook
his head, cast up his eyes, but said
nothing.

This, however, always provoked a
fresh volley from his wife; so that
he was fain to draw off his forces,
and take to the outside of the
house—the only side which, in
truth, belongs to a hen-pecked
husband.

Rip's sole domestic adherent was his
dog Wolf, who was as much hen- pecked
as his master; for Dame Van Winkle
regarded them as companions in
idleness, and even looked upon Wolf
with an evil eye, as the cause of his
master's going so often astray. True it is,
in all points of spirit befitting an
honourable dog, he was as courageous
an animal as ever scoured the
woods—but what courage can withstand
the evil-doing and all-besetting terrors of
a woman's tongue?

The moment Wolf entered the house his chest
fell, his tail drooped to the ground or curled
between his legs, he sneaked about with a
gallows air, casting many a sidelong glance at
Dame Van Winkle, and at the least flourish of a
broomstick or ladle he would fly to the door with
yelping precipitation.

Times grew worse and worse with Rip Van
Winkle as years of matrimony rolled on; a
tart temper never mellows with age, and a
sharp tongue is the only edged tool that
grows keener with constant use. For a
long while he used to console himself,
when driven from home, by frequenting a
kind of perpetual club of the sages,
philosophers and other idle personages of
the village, which held its sessions on a
bench before a small inn, designated by a
rubicund portrait of His Majesty George
the Third.

Here they used to sit in the shade
through a long, lazy summer's day,
talking listlessly over village gossip, or
telling endless, sleepy stories about
nothing. But it would have been worth
any statesman's money to have heard
the profound discussions that
sometimes took place, when by chance
an old newspaper fell into their hands
from some passing traveller.

How solemnly they would listen to the
contents, as drawled out by Derrick Van
Bummel, the schoolmaster, a dapper,
learned little man, who was not to be
daunted by the most gigantic word in
the dictionary; and how sagely they
would deliberate upon public events
some months after they had taken
place.

The opinions of this junto were completely
controlled by Nicholas Vedder, a patriarch
of the village, and landlord of the inn, at
the door of which he took his seat from
morning till night, just moving sufficiently to
avoid the sun and keep in the shade of a
large tree; so that the neighbours could tell
the hour by his movements as accurately
as by a sun-dial. It is true he was rarely
heard to speak, but smoked his pipe
incessantly. His adherents, however (for
every great man has his adherents),
perfectly understood him, and knew how
to gather his opinions.

РИП ВАН ВИНКЛЬ

Вашингтон Ирвинг

Клянусь Воденом, богом саксов, от которого
происходит Среда — Воденов день; правде я
буду верен вовеки, до того дня, когда сойду в
свою могилу... Картрайт.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Нижеследующий рассказ был найден среди
бумаг покойного Дидриха Никербокера,
старого джентльмена из Нью-Йорка, который
живо интересовался голландской историей
провинции и нравами потомков её первых
поселенцев. Однако его исторические
изыскания опирались не столько на книги,
сколько на людей: книги были прискорбно
скудны по интересующим его предметам,
тогда как старые бюргеры, а ещё более их
жёны, оказались богаты той изустной
легендарной мудростью, что столь
драгоценна для истинной истории.

Поэтому всякий раз, когда ему случалось
набрести на подлинно голландскую семью,
уютно укрывшуюся в низкой кровле
фермерского дома под раскидистым
платаном, он смотрел на неё как на
маленький переплетённый том готического
шрифта и изучал его с рвением истого
книжного червя.

Плодом всех этих изысканий стала история
провинции времён правления голландских
губернаторов, которую он издал несколько
лет назад. Мнения о литературных
достоинствах этого труда высказывались
разные, и, по правде говоря, он ничуть не
лучше, чем должен быть. Главное его
достоинство — добросовестная точность,
которая, правда, поначалу вызывала
некоторые сомнения, но с тех пор была
полностью подтверждена; ныне этот труд
принят во все исторические собрания как
книга неоспоримого авторитета.

Старый джентльмен скончался вскоре после
выхода своего труда в свет; а теперь, когда
его уже нет среди живых, едва ли повредит
его памяти признание, что своё время он мог
бы употребить с большей пользой на более
весомые труды. Впрочем, он имел
обыкновение по-своему кататься на своём
коньке, и хотя это порой поднимало пыль в
глаза его соседям и огорчало некоторых
друзей, к которым он питал искреннее
уважение и приязнь, всё же его заблуждения
и причуды вспоминают «скорее с
сожалением, нежели с гневом», и ныне уже
начинают подозревать, что он никогда не
имел намерения кого-либо обидеть или
оскорбить.

Но как бы ни оценивали его память критики,
память эта всё же дорога многим людям, чьё
доброе мнение вполне стоит того, чтобы им
дорожить; в особенности некоторым пекарям
бисквитов, которые пошли даже на то, чтобы
отпечатывать его изображение на своих
новогодних коврижках, тем самым даровав
ему шанс на бессмертие, почти равный чести
быть отчеканенным на ватерлооской медали
или на фартинге королевы Анны.

РИП ВАН ВИНКЛЬ

Всякий, кому доводилось совершать
путешествие вверх по Гудзону, непременно
помнит Каатскильские горы. Это отторгнутая
ветвь великого Аппалачского семейства; они
видны далеко к западу от реки, вздымаясь на
благородную высоту и господствуя над
окрестной местностью. Всякая перемена
времени года, всякая перемена погоды и
даже всякий час дня вызывает какую-нибудь
перемену в волшебных красках и очертаниях
этих гор, и все добрые хозяйки, что вблизи,
что вдали, почитают их за безупречный
барометр.

В ясную, устойчивую погоду они облачены в
синеву и багрянец и отпечатывают свои
смелые очертания на чистом вечернем небе;
но порой, когда весь остальной ландшафт
безоблачен, вершины их окутываются
капюшоном серых испарений, который в
последних лучах закатного солнца
разгорается и вспыхивает, точно венец
славы. У подножия этих сказочных гор путник
мог бы заметить лёгкий дымок, вьющийся
над деревушкой, чьи дощатые крыши
поблёскивают среди деревьев — как раз там,
где синие тона нагорья сливаются со свежей
зеленью ближнего пейзажа.

Это небольшая деревушка глубокой
древности, основанная голландскими
колонистами в первые времена провинции,
примерно на заре правления доброго Питера
Стайвесанта (мир праху его!); ещё несколько
лет назад там стояли дома первых
поселенцев, сложенные из маленького
жёлтого кирпича, привезённого из
Голландии, с решётчатыми окнами и
фронтонами, увенчанными
флюгерами-петушками.

В той самой деревушке, в одном из таких вот
домов (который, сказать по правде, изрядно
обветшал и был потрёпан непогодой), жил
много лет назад, когда страна была ещё
провинцией Великобритании, простодушный
и добродушный малый по имени Рип ван
Винкль. Он происходил от тех ван Винклей,
что столь доблестно отличились в рыцарские
времена Питера Стайвесанта и
сопровождали его при осаде форта
Кристина. Однако воинственного нрава своих
предков он унаследовал весьма немного.

Я уже заметил, что был он человеком
простодушным и добродушным; сверх того,
был он добрым соседом и покорным,
находящимся под каблуком мужем. И,
пожалуй, именно этому последнему
обстоятельству он был обязан той кротостью
духа, что снискала ему всеобщую любовь:
ведь те мужья бывают обычно услужливы и
покладисты на людях, кто у себя дома
состоит под строгой рукой сварливой жены.
Нрав их, без сомнения, становится гибким и
податливым в огненном горниле домашних
невзгод, а ночное внушение супруги стоит
всех проповедей на свете, когда речь идёт о
науке терпения и долготерпения.

Сварливая жена, следственно, в некотором
смысле может почитаться сносным
благословением; и если так, то Рип ван
Винкль был благословен трижды. Верно то,
что он был большим любимцем всех добрых
хозяек деревни, которые, по обыкновению
любезного пола, всегда становились на его
сторону во всех семейных перебранках и,
судача о том по вечерам, неизменно
возлагали всю вину на Даму ван Винкль.
Деревенские дети тоже вскрикивали от
радости всякий раз, как он появлялся.

Он участвовал в их играх, мастерил им
игрушки, учил запускать змеев и играть в
шарики и рассказывал долгие истории о
призраках, ведьмах и индейцах. Всякий раз,
когда он бродил по деревне, его окружала
целая ватага детворы: они цеплялись за его
полы, карабкались к нему на спину и
безнаказанно проделывали над ним тысячи
проказ; и ни одна собака во всей округе на
него не лаяла.

Главным изъяном натуры Рипа было
непреодолимое отвращение ко всякому
доходному труду. И объяснялось это отнюдь
не недостатком усердия или упорства: ведь
он мог сидеть на мокром камне с удочкой,
длинной и тяжёлой, точно татарское копьё, и
удить целый день без единой жалобы, даже
если за весь день у него не было ни единой
поклёвки. Он мог часами таскать ружьё на
плече, пробираясь через леса и болота,
вверх по холмам и вниз в лощины, лишь бы
подстрелить несколько белок или диких
голубей.

Он никогда не отказывался помочь соседу
даже в самой тяжёлой работе и был первым
во всех деревенских сборищах —
обшелушивании маисовых початков или
кладке каменных изгородей; деревенские
женщины тоже охотно посылали его с
поручениями и заставляли делать разную
мелкую работу по дому, за которую не
брались их не столь услужливые мужья.
Одним словом, Рип готов был заниматься
чем угодно — только не своими
собственными делами; но исполнять
семейный долг и содержать свою ферму в
порядке было для него делом решительно
невозможным.

По правде говоря, он утверждал, что
трудиться на своей ферме бессмысленно:
это был самый негодный клочок земли во
всей округе, и всё в нём шло наперекор ему,
что бы он ни делал.

Изгороди его беспрестанно разваливались;
корова его то забредала неведомо куда, то
забиралась в капусту; сорняки на его полях
всегда всходили быстрее, чем где бы то ни
было; дождь неизменно начинался как раз
тогда, когда у него была какая-нибудь работа
под открытым небом; так что хотя
доставшееся ему по наследству имение под
его управлением сократилось, акр за акром,
покуда от него не осталось немногим больше
клочка под маис да картофель, ферма эта
всё равно оставалась в самом худшем
состоянии во всей округе. Дети его тоже
были столь же оборванны и дики, будто
вовсе ничьи.

Его сын Рип, сорванец, зачатый по образу и
подобию отца, обещал унаследовать вместе
с отцовскими обносками и его привычки.
Обычно его можно было видеть плетущимся,
точно жеребёнок, за материнским подолом,
облачённым в пару отцовских списанных
шаровар, которые он с превеликим трудом
придерживал одной рукой — так знатная
дама в дурную погоду придерживает свой
шлейф. Впрочем, сам Рип ван Винкль
принадлежал к числу тех счастливых
смертных с беспечным, ко всему
притёршимся нравом, которые не
обременяют себя заботами, едят белый хлеб
или чёрный — смотря по тому, что
достанется с наименьшими хлопотами, — и
скорее согласятся голодать за грош, чем
трудиться за фунт.

Если бы его оставили в покое, он
насвистывал бы себе жизнь напролёт в
полнейшем довольстве; но жена
беспрестанно долбила ему в уши про его
леность, беспечность и то разорение, что он
навлекает на семью. С утра до ночи язык её
без умолку работал, и что бы он ни сказал,
что бы ни сделал — всё непременно
вызывало поток домашнего красноречия. У
Рипа был лишь один способ отвечать на
подобные нотации, и от частого
употребления способ этот превратился в
привычку: он пожимал плечами, качал
головой, возводил глаза к небу — и молчал.

Впрочем, это неизменно вызывало новый
залп со стороны его жены, так что ему
приходилось отводить свои войска и
удаляться за пределы дома — единственная
сторона, которая, по правде говоря, и
принадлежит мужу, находящемуся под
каблуком.

Единственным домашним приверженцем
Рипа был его пёс Волк, который был под
каблуком не менее своего хозяина, ибо Дама
ван Винкль почитала их обоих товарищами
по безделью и даже смотрела на Волка
недобрым оком, как на причину того, что
хозяин её так часто бродит неведомо где.
Правда и то, что во всём, что касается духа,
подобающего честному псу, он был отважен,
как никакой другой зверь, когда-либо
рыскавший по лесам, — но какая отвага
устоит перед злокозненным и
всеобъемлющим ужасом женского языка?

Стоило Волку войти в дом, как грудь его
опускалась, хвост либо повисал до самой
земли, либо поджимался между ног; он
крался с видом висельника, то и дело косясь
на Даму ван Винкль, и при малейшем взмахе
метлы или половника опрометью, с визгом,
кидался к двери.

С годами супружества дела Рипа ван Винкля
становились всё хуже и хуже; ведь
сварливый нрав с возрастом не смягчается, а
острый язык — единственное лезвие,
которое от постоянного употребления
становится лишь острее. Долгое время он
находил себе утешение, изгнанный из дома,
посещая нечто вроде постоянного клуба
мудрецов, философов и прочих праздных
особ деревни, заседания которого проходили
на скамье перед небольшой гостиницей,
обозначенной румяным портретом его
величества короля Георга Третьего.

Тут они, бывало, просиживали в тени долгий,
ленивый летний день, вяло пересуживая
деревенские сплетни или рассказывая
бесконечные, сонные истории ни о чём. Но
иному государственному мужу стоило бы
заплатить немалые деньги, чтобы услышать
те глубокомысленные рассуждения, что
порой возникали, когда в их руки случайно
попадала старая газета, оставленная
каким-нибудь проезжим путником.

С каким торжественным видом внимали они
её содержанию, которое нараспев зачитывал
им Деррик ван Буммель, школьный учитель,
щеголеватый и учёный человечек, коего не
могло устрашить самое исполинское слово
из словаря; и как мудро рассуждали они
потом о событиях общественной жизни —
спустя месяцы после того, как те уже
свершились.

Мнениями этого сборища безраздельно
управлял Николас Веддер, патриарх деревни
и хозяин гостиницы, у дверей которой он
восседал с утра до ночи, лишь настолько
передвигаясь, чтобы избегать солнца и
держаться в тени большого дерева; так что
соседи могли узнавать время по его
перемещениям столь же точно, как по
солнечным часам. Правда, говорить его
доводилось слышать редко, зато трубку свою
он курил беспрестанно. Однако приверженцы
его (ибо у всякого великого человека есть
свои приверженцы) прекрасно его понимали
и умели угадывать его мнения.

1/96