Around the World in Eighty Days by Jules Verne

Around the World in Eighty Days

AROUND THE WORLD IN EIGHTY DAYS

by Jules Verne

CHAPTER 1 IN WHICH PHILEAS FOGG AND
PASSEPARTOUT ACCEPT EACH OTHER,
THE ONE AS MASTER, THE OTHER AS MAN

Mister Phileas Fogg lived, in 1872, at No.
7, Saville Row, Burlington Gardens, the
house in which Sheridan died in 1814. He
was one of the most noticeable members
of the Reform Club, though he seemed
always to avoid attracting attention; an
enigmatical personage, about whom little
was known, except that he was a polished
man of the world. People said that he
resembled Byron—at least that his head
was Byronic; but he was a bearded,
tranquil Byron, who might live on a
thousand years without growing old.

Certainly an Englishman, it was more doubtful
whether Phileas Fogg was a Londoner. He
was never seen on 'Change, nor at the Bank,
nor in the counting-rooms of the "City"; no
ships ever came into London docks of which
he was the owner; he had no public
employment; he had never been entered at
any of the Inns of Court, either at the Temple,
or Lincoln's Inn, or Gray's Inn; nor had his
voice ever resounded in the Court of
Chancery, or in the Exchequer, or the Queen's
Bench, or the Ecclesiastical Courts. He
certainly was not a manufacturer; nor was he a
merchant or a gentleman farmer.

His name was strange to the scientific and
learned societies, and he never was known to
take part in the sage deliberations of the Royal
Institution or the London Institution, the Artisan's
Association, or the Institution of Arts and
Sciences. He belonged, in fact, to none of the
numerous societies which swarm in the English
capital, from the Harmonic to that of the
Entomologists, founded mainly for the purpose
of abolishing pernicious insects.

Phileas Fogg was a member of the Reform, and
that was all.

The way in which he got admission to this
exclusive club was simple enough.

He was recommended by the
Barings, with whom he had an open
credit. His cheques were regularly
paid at sight from his account
current, which was always flush.

Was Phileas Fogg rich? Undoubtedly.
But those who knew him best could
not imagine how he had made his
fortune, and Mister Fogg was the last
person to whom to apply for the
information. He was not lavish, nor, on
the contrary, avaricious; for, whenever
he knew that money was needed for a
noble, useful, or benevolent purpose,
he supplied it quietly and sometimes
anonymously. He was, in short, the
least communicative of men. He
talked very little, and seemed all the
more mysterious for his taciturn
manner.

His daily habits were quite open to
observation; but whatever he did was so
exactly the same thing that he had always
done before, that the wits of the curious
were fairly puzzled.

Had he travelled? It was likely, for no one
seemed to know the world more familiarly;
there was no spot so secluded that he did
not appear to have an intimate
acquaintance with it. He often corrected,
with a few clear words, the thousand
conjectures advanced by members of the
club as to lost and unheard-of travellers,
pointing out the true probabilities, and
seeming as if gifted with a sort of second
sight, so often did events justify his
predictions. He must have travelled
everywhere, at least in the spirit.

It was at least certain that Phileas Fogg had not
absented himself from London for many years.
Those who were honoured by a better
acquaintance with him than the rest, declared
that nobody could pretend to have ever seen
him anywhere else. His sole pastimes were
reading the papers and playing whist. He often
won at this game, which, as a silent one,
harmonised with his nature; but his winnings
never went into his purse, being reserved as a
fund for his charities. Mister Fogg played, not to
win, but for the sake of playing. The game was
in his eyes a contest, a struggle with a difficulty,
yet a motionless, unwearying struggle,
congenial to his tastes.

Phileas Fogg was not known to have
either wife or children, which may
happen to the most honest people; either
relatives or near friends, which is
certainly more unusual. He lived alone in
his house in Saville Row, whither none
penetrated. A single domestic sufficed to
serve him. He breakfasted and dined at
the club, at hours mathematically fixed, in
the same room, at the same table, never
taking his meals with other members,
much less bringing a guest with him; and
went home at exactly midnight, only to
retire at once to bed.

He never used the cosy chambers
which the Reform provides for its
favoured members. He passed ten
hours out of the twenty-four in
Saville Row, either in sleeping or
making his toilet. When he chose to
take a walk it was with a regular step
in the entrance hall with its mosaic
flooring, or in the circular gallery with
its dome supported by twenty red
porphyry Ionic columns, and
illumined by blue painted windows.

When he breakfasted or dined all the
resources of the club—its kitchens and
pantries, its buttery and dairy—aided to crowd
his table with their most succulent stores; he
was served by the gravest waiters, in dress
coats, and shoes with swan-skin soles, who
proffered the viands in special porcelain, and
on the finest linen; club decanters, of a lost
mould, contained his sherry, his port, and his
cinnamon-spiced claret; while his beverages
were refreshingly cooled with ice, brought at
great cost from the American lakes.

If to live in this style is to be eccentric, it must be
confessed that there is something good in
eccentricity.

The mansion in Saville Row, though not
sumptuous, was exceedingly comfortable.
The habits of its occupant were such as to
demand but little from the sole domestic,
but Phileas Fogg required him to be almost
superhumanly prompt and regular. On this
very 2nd of October he had dismissed
James Forster, because that luckless youth
had brought him shaving-water at
eighty-four degrees Fahrenheit instead of
eighty-six; and he was awaiting his
successor, who was due at the house
between eleven and half-past.

Phileas Fogg was seated squarely in his
armchair, his feet close together like those of a
grenadier on parade, his hands resting on his
knees, his body straight, his head erect; he was
steadily watching a complicated clock which
indicated the hours, the minutes, the seconds,
the days, the months, and the years. At exactly
half-past eleven Mister Fogg would, according
to his daily habit, quit Saville Row, and repair to
the Reform.

A rap at this moment sounded on the door of the
cosy apartment where Phileas Fogg was
seated, and James Forster, the dismissed
servant, appeared.

"The new servant," said he.

A young man of thirty
advanced and bowed.

"You are a Frenchman, I believe," asked Phileas
Fogg, "and your name is John?"

"Jean, if monsieur pleases," replied the
newcomer, "Jean Passepartout, a
surname which has clung to me because I
have a natural aptness for going out of
one business into another. I believe I'm
honest, monsieur, but, to be outspoken,
I've had several trades. I've been an
itinerant singer, a circus-rider, when I used
to vault like Leotard, and dance on a rope
like Blondin. Then I got to be a professor
of gymnastics, so as to make better use of
my talents; and then I was a sergeant
fireman at Paris, and assisted at many a
big fire.

But I quitted France five years ago, and,
wishing to taste the sweets of domestic life,
took service as a valet here in England.
Finding myself out of place, and hearing that
Monsieur Phileas Fogg was the most exact
and settled gentleman in the United
Kingdom, I have come to monsieur in the
hope of living with him a tranquil life, and
forgetting even the name of Passepartout."

"Passepartout suits me," responded Mister
Fogg. "You are well recommended to me; I
hear a good report of you. You know my
conditions?"

"Yes, monsieur."

"Good! What time is it?"

"Twenty-two minutes after eleven," returned
Passepartout, drawing an enormous silver
watch from the depths of his pocket.

"You are too slow," said Mister Fogg.

ВОКРУГ СВЕТА ЗА ВОСЕМЬДЕСЯТ ДНЕЙ

Жюль Верн

ГЛАВА 1 В КОТОРОЙ ФИЛЕАС ФОГГ И
ПАСПАРТУ ПРИНИМАЮТ ДРУГ ДРУГА —
ОДИН КАК ХОЗЯИН, ДРУГОЙ КАК СЛУГА

Мистер Филеас Фогг проживал в 1872 году по
адресу: Сэвил-роу, 7, Берлингтон-Гарденс, в
том самом доме, где в 1814 году скончался
Шеридан. Он был одним из самых заметных
членов Реформ-клуба, хотя, казалось,
всячески избегал привлекать к себе
внимание — загадочная личность, о которой
почти ничего не было известно, разве что он
был светским человеком безупречных манер.
Говорили, что он похож на Байрона — по
крайней мере головой; но это был
бородатый, невозмутимый Байрон,
способный прожить тысячу лет, не старея.

Что он англичанин — сомнений не было, но
лондонец ли — это уже вопрос. На бирже его
не видели, ни в Банке, ни в деловых конторах
Сити; ни одно судно, входившее в
лондонские доки, не принадлежало ему; он
не занимал никакой общественной
должности; его никогда не записывали ни в
одну из судебных корпораций — ни в Темпл,
ни в Линкольнс-Инн, ни в Грейс-Инн; голос
его не звучал ни в Суде канцлера, ни в
Казначейском суде, ни в Суде королевской
скамьи, ни в духовных судах. Он явно не был
ни фабрикантом, ни коммерсантом, ни
землевладельцем.

Его имя было незнакомо научным и учёным
обществам; никто не видел его на мудрых
заседаниях Королевского института или
Лондонского института, Ремесленного
общества или Общества искусств и наук. Он
не состоял ни в одном из многочисленных
обществ, роящихся в английской столице, —
от Гармонического до Энтомологического,
основанного главным образом с целью
истребления вредных насекомых.

Филеас Фогг был членом Реформ-клуба — и
только.

Способ, которым он добился приёма в этот
избранный клуб, был прост.

Его рекомендовали Барингам, в банке
которых у него был открытый кредит. Его
чеки регулярно оплачивались по
предъявлении с текущего счёта, всегда
полного.

Был ли Филеас Фогг богат? Несомненно. Но
те, кто знал его лучше других, не могли
представить себе, каким образом он
составил состояние, а мистер Фогг меньше
всего был человеком, к которому стоило бы
обращаться с подобным вопросом. Он не
был расточителен, но и скупым его не
назовёшь: всякий раз, когда ему становилось
известно, что деньги нужны на дело
благородное, полезное или
человеколюбивое, он давал их тихо, а порой
и безымянно. Словом, он был самым
молчаливым из людей. Говорил он очень
мало и казался тем более загадочным
именно благодаря своей молчаливости.

Его ежедневные привычки были вполне
доступны наблюдению; но всё, что он делал,
было до того точным повторением всего, что
он делал прежде, что любопытные умы
совершенно терялись в догадках.

Путешествовал ли он? Скорее всего, да —
никто, казалось, не знал мира лучше него; не
было такого укромного уголка, с которым он
не был бы, по-видимому, близко знаком. Он
нередко исправлял, немногими ясными
словами, тысячи домыслов, которые члены
клуба строили о потерявшихся или
безвестных путешественниках, указывал на
подлинную вероятность событий и казался
наделённым даром предвидения — так часто
события подтверждали его предсказания. По
меньшей мере духом он, должно быть,
объездил весь свет.

Одно было достоверно: Филеас Фогг не
покидал Лондона уже много лет. Те, кто был
с ним знаком несколько ближе других,
утверждали, что никто никогда не видел его
нигде в ином месте. Единственными его
развлечениями были чтение газет и игра в
вист. Эту игру, как безмолвную, он
выигрывал часто — она соответствовала его
природе; но выигрыш никогда не шёл в его
карман, а откладывался в фонд для
благотворительности. Мистер Фогг играл не
ради выигрыша, а ради самой игры. Игра
представлялась ему состязанием, борьбой с
препятствием — борьбой неподвижной,
неутомимой, отвечавшей его вкусам.

У Филеаса Фогга не было ни жены, ни детей
— что случается и с людьми вполне
достойными; ни родственников, ни близких
друзей — что уже значительно реже. Он жил
один в своём доме на Сэвил-роу, куда никто
не имел доступа. Одного слуги было вполне
достаточно, чтобы прислуживать ему.
Завтракал и обедал он в клубе — в строго
определённые, математически точные часы,
в одной и той же комнате, за одним и тем же
столом, никогда не разделяя трапезы с
другими членами клуба и тем более не
приводя гостей; домой возвращался ровно в
полночь и тотчас ложился спать.

Уютными комнатами, которые Реформ-клуб
предоставляет своим привилегированным
членам, он никогда не пользовался. Из
двадцати четырёх часов он проводил десять
на Сэвил-роу — во сне или за туалетом.
Если ему случалось прогуляться, то он
прохаживался размеренным шагом по
вестибюлю с мозаичным полом или по
круговой галерее под куполом, опирающимся
на двадцать красных порфировых
ионических колонн и освещённым синими
витражными окнами.

Когда он завтракал или обедал, все ресурсы
клуба — кухни и кладовые, буфетная и
молочная — отдавали к его столу всё
лучшее; прислуживали ему самые
торжественные официанты во фраках и
туфлях на лебяжьих подошвах, подававшие
яства на особом фарфоре и тончайшем
полотне; клубные графины редкостной
формы вмещали его херес, портвейн и
кларет с корицей; напитки же приятно
освежались льдом, доставляемым с
немалыми затратами с американских озёр.

Если жить подобным образом — значит быть
чудаком, то надо признать, что в чудачестве
есть нечто весьма хорошее.

Особняк на Сэвил-роу, пусть и не роскошный,
был необыкновенно удобен. Привычки его
обитателя требовали от единственного слуги
самого малого, однако Филеас Фогг требовал
от него почти сверхчеловеческой точности и
аккуратности. В тот самый день, 2 октября,
он рассчитал Джеймса Форстера за то, что
злосчастный юноша принёс ему воду для
бритья температурой восемьдесят четыре
градуса по Фаренгейту вместо восьмидесяти
шести; и теперь он ожидал преемника,
которому надлежало явиться в дом между
одиннадцатью и половиной двенадцатого.

Филеас Фогг сидел прямо в своём кресле,
ноги сдвинуты вместе, как у гренадера на
параде, руки покоятся на коленях, корпус
прямой, голова поднята; он неотрывно
следил за сложными часами, показывавшими
часы, минуты, секунды, дни, месяцы и годы.
Ровно в половине двенадцатого мистер Фогг
должен был, по своему ежедневному
обыкновению, покинуть Сэвил-роу и
отправиться в Реформ-клуб.

В эту минуту в дверь уютной
комнаты, где сидел Филеас Фогг,
постучали, и вошёл Джеймс
Форстер, рассчитанный слуга.

— Новый слуга, — объявил он.

Вошёл и поклонился молодой человек лет
тридцати.

— Вы, кажется, француз? — спросил Филеас
Фогг. — И зовут вас Жан?

— Жан, если угодно монсеньору, — ответил
пришедший. — Жан Паспарту — прозвище,
приставшее ко мне потому, что у меня
природная способность переходить с одного
занятия на другое. Я, кажется, человек
честный, монсеньор, но, если говорить
откровенно, я сменил немало профессий. Я
был бродячим певцом, наездником в цирке
— прыгал, как Леотар, плясал на канате, как
Блонден. Затем стал преподавателем
гимнастики, чтобы лучше использовать свои
таланты; а потом служил сержантом
пожарной команды в Париже и побывал на
многих крупных пожарах.

Но пять лет назад я покинул Францию и,
желая вкусить прелести домашней жизни,
поступил лакеем здесь, в Англии. Оставшись
без места и прослышав, что господин Филеас
Фогг — самый точный и правильный
джентльмен в Соединённом Королевстве, я
явился к вам, монсеньор, в надежде зажить
спокойной жизнью и даже позабыть само имя
— Паспарту.

— Паспарту мне подходит, — отвечал
мистер Фогг. — Вас хорошо рекомендуют; я
слышал о вас добрые отзывы. Вы знаете мои
условия?

— Да, монсеньор.

— Хорошо! Который час?

— Двадцать две минуты двенадцатого, —
отвечал Паспарту, извлекая из глубины
кармана огромные серебряные часы.

— Вы отстаёте, — сказал мистер Фогг.

1/1806