The Secret Garden by Frances Hodgson Burnett

The Secret Garden

THE SECRET GARDEN

by Frances Hodgson Burnett

CHAPTER 1 THERE IS NO ONE LEFT

When Mary Lennox was sent to
Misselthwaite Manor to live with her uncle
everybody said she was the most
disagreeable-looking child ever seen. It
was true, too. She had a little thin face and
a little thin body, thin light hair and a sour
expression. Her hair was yellow, and her
face was yellow because she had been
born in India and had always been ill in
one way or another. Her father had held a
position under the English Government
and had always been busy and ill himself,
and her mother had been a great beauty
who cared only to go to parties and amuse
herself with gay people.

She had not wanted a little girl at all, and when
Mary was born she handed her over to the care
of an Ayah, who was made to understand that if
she wished to please the Mem Sahib she must
keep the child out of sight as much as possible.
So when she was a sickly, fretful, ugly little baby
she was kept out of the way, and when she
became a sickly, fretful, toddling thing she was
kept out of the way also.

She never remembered seeing familiarly
anything but the dark faces of her Ayah and the
other native servants, and as they always
obeyed her and gave her her own way in
everything, because the Mem Sahib would be
angry if she was disturbed by her crying, by the
time she was six years old she was as tyrannical
and selfish a little pig as ever lived. The young
English governess who came to teach her to
read and write disliked her so much that she
gave up her place in three months, and when
other governesses came to try to fill it they
always went away in a shorter time than the first
one. So if Mary had not chosen to really want to
know how to read books she would never have
learned her letters at all.

One frightfully hot morning, when she was about
nine years old, she awakened feeling very
cross, and she became crosser still when she
saw that the servant who stood by her bedside
was not her Ayah. "Why did you come?" she
said to the strange woman. "I will not let you
stay. Send my Ayah to me." The woman looked
frightened, but she only stammered that the
Ayah could not come and when Mary threw
herself into a passion and beat and kicked her,
she looked only more frightened and repeated
that it was not possible for the Ayah to come to
Missie Sahib.

There was something mysterious in the air that
morning. Nothing was done in its regular order
and several of the native servants seemed
missing, while those whom Mary saw slunk or
hurried about with ashy and scared faces. But
no one would tell her anything and her Ayah did
not come. She was actually left alone as the
morning went on, and at last she wandered out
into the garden and began to play by herself
under a tree near the veranda.

She pretended that she was making a
flower-bed, and she stuck big scarlet
hibiscus blossoms into little heaps of
earth, all the time growing more and more
angry and muttering to herself the things
she would say and the names she would
call Saidie when she returned. "Pig! Pig!
Daughter of Pigs!" she said, because to
call a native a pig is the worst insult of all.
She was grinding her teeth and saying this
over and over again when she heard her
mother come out on the veranda with
some one. She was with a fair young man
and they stood talking together in low
strange voices.

Mary knew the fair young man who looked like a
boy. She had heard that he was a very young
officer who had just come from England. The
child stared at him, but she stared most at her
mother. She always did this when she had a
chance to see her, because the Mem
Sahib—Mary used to call her that oftener than
anything else—was such a tall, slim, pretty
person and wore such lovely clothes. Her hair
was like curly silk and she had a delicate little
nose which seemed to be disdaining things, and
she had large laughing eyes.

All her clothes were thin and floating,
and Mary said they were "full of
lace." They looked fuller of lace than
ever this morning, but her eyes were
not laughing at all. They were large
and scared and lifted imploringly to
the fair boy officer's face.

"Is it so very bad? Oh, is it?" Mary heard
her say. "Awfully," the young man
answered in a trembling voice. "Awfully,
Missis Lennox. You ought to have gone to
the hills two weeks ago." The Mem Sahib
wrung her hands. "Oh, I know I ought!" she
cried. "I only stayed to go to that silly
dinner party. What a fool I was!" At that
very moment such a loud sound of wailing
broke out from the servants' quarters that
she clutched the young man's arm, and
Mary stood shivering from head to foot.
The wailing grew wilder and wilder.

"What is it? What is it?" Missis Lennox
gasped. "Some one has died," answered
the boy officer. "You did not say it had
broken out among your servants." "I did
not know!" the Mem Sahib cried. "Come
with me! Come with me!" and she turned
and ran into the house. After that appalling
things happened, and the mysteriousness
of the morning was explained to Mary. The
cholera had broken out in its most fatal
form and people were dying like flies. The
Ayah had been taken ill in the night, and it
was because she had just died that the
servants had wailed in the huts.

Before the next day three other servants were
dead and others had run away in terror. There
was panic on every side, and dying people in all
the bungalows. During the confusion and
bewilderment of the second day Mary hid
herself in the nursery and was forgotten by
every one. Nobody thought of her, nobody
wanted her, and strange things happened of
which she knew nothing. Mary alternately cried
and slept through the hours. She only knew that
people were ill and that she heard mysterious
and frightening sounds.

Once she crept into the dining-room and found it
empty, though a partly finished meal was on the
table and chairs and plates looked as if they had
been hastily pushed back when the diners rose
suddenly for some reason. The child ate some
fruit and biscuits, and being thirsty she drank a
glass of wine which stood nearly filled. It was
sweet, and she did not know how strong it was.
Very soon it made her intensely drowsy, and
she went back to her nursery and shut herself in
again, frightened by cries she heard in the huts
and by the hurrying sound of feet. The wine
made her so sleepy that she could scarcely
keep her eyes open and she lay down on her
bed and knew nothing more for a long time.

Many things happened during the hours in
which she slept so heavily, but she was not
disturbed by the wails and the sound of things
being carried in and out of the bungalow. When
she awakened she lay and stared at the wall.
The house was perfectly still. She had never
known it to be so silent before. She heard
neither voices nor footsteps, and wondered if
everybody had got well of the cholera and all the
trouble was over. She wondered also who would
take care of her now her Ayah was dead. There
would be a new Ayah, and perhaps she would
know some new stories.

Mary had been rather tired of the old ones. She
did not cry because her nurse had died. She
was not an affectionate child and had never
cared much for any one. The noise and hurrying
about and wailing over the cholera had
frightened her, and she had been angry
because no one seemed to remember that she
was alive. Every one was too panic- stricken to
think of a little girl no one was fond of. When
people had the cholera it seemed that they
remembered nothing but themselves. But if
every one had got well again, surely some one
would remember and come to look for her.

But no one came, and as she lay waiting
the house seemed to grow more and more
silent. She heard something rustling on the
matting and when she looked down she
saw a little snake gliding along and
watching her with eyes like jewels. She
was not frightened, because he was a
harmless little thing who would not hurt
her and he seemed in a hurry to get out of
the room. He slipped under the door as
she watched him. "How queer and quiet it
is," she said.

"It sounds as if there was no one in the
bungalow but me and the snake." Almost the
next minute she heard footsteps in the
compound, and then on the veranda. They were
men's footsteps, and the men entered the
bungalow and talked in low voices. No one went
to meet or speak to them and they seemed to
open doors and look into roomiss

"What desolation!" she heard one voice
say. "That pretty, pretty woman! I suppose
the child, too. I heard there was a child,
though no one ever saw her." Mary was
standing in the middle of the nursery when
they opened the door a few minutes later.
She looked an ugly, cross little thing and
was frowning because she was beginning
to be hungry and feel disgracefully
neglected. The first man who came in was
a large officer she had once seen talking
to her father. He looked tired and troubled,
but when he saw her he was so startled
that he almost jumped back. "Barney!" he
cried out.

"There is a child here! A child alone! In a
place like this! Mercy on us, who is she!" "I
am Mary Lennox," the little girl said, drawing
herself up stiffly. She thought the man was
very rude to call her father's bungalow "A
place like this!" "I fell asleep when every one
had the cholera and I have only just wakened
up. Why does nobody come?" "It is the child
no one ever saw!" exclaimed the man,
turning to his companions. "She has actually
been forgotten!" "Why was I forgotten?" Mary
said, stamping her foot.

"Why does nobody come?" The young man
whose name was Barney looked at her very
sadly. Mary even thought she saw him wink his
eyes as if to wink tears away.

"Poor little kid!" he said. "There is nobody left to
come." It was in that strange and sudden way
that Mary found out that she had neither father
nor mother left; that they had died and been
carried away in the night, and that the few native
servants who had not died also had left the
house as quickly as they could get out of it,
none of them even remembering that there was
a Missie Sahib. That was why the place was so
quiet. It was true that there was no one in the
bungalow but herself and the little rustling
snake.

CHAPTER 2 MISTRESS MARY QUITE
CONTRARY

Mary had liked to look at her mother from a
distance and she had thought her very pretty,
but as she knew very little of her she could
scarcely have been expected to love her or to
miss her very much when she was gone. She
did not miss her at all, in fact, and as she was a
self-absorbed child she gave her entire thought
to herself, as she had always done. If she had
been older she would no doubt have been very
anxious at being left alone in the world, but she
was very young, and as she had always been
taken care of, she supposed she always would
be.

What she thought was that she would like to
know if she was going to nice people, who
would be polite to her and give her her own way
as her Ayah and the other native servants had
done. She knew that she was not going to stay
at the English clergyman's house where she
was taken at first. She did not want to stay. The
English clergyman was poor and he had five
children nearly all the same age and they wore
shabby clothes and were always quarreling and
snatching toys from each other.

Mary hated their untidy bungalow and was so
disagreeable to them that after the first day or
two nobody would play with her. By the second
day they had given her a nickname which made
her furious.

It was Basil who thought of it first. Basil was a
little boy with impudent blue eyes and a
turned-up nose and Mary hated him. She
was playing by herself under a tree, just as
she had been playing the day the cholera
broke out. She was making heaps of earth
and paths for a garden and Basil came and
stood near to watch her. Presently he got
rather interested and suddenly made a
suggestion. "Why don't you put a heap of
stones there and pretend it is a rockery?" he
said. "There in the middle," and he leaned
over her to point. "Go away!" cried Mary. "I
don't want boys.

Go away!" For a moment Basil looked angry,
and then he began to tease. He was always
teasing his sisters. He danced round and round
her and made faces and sang and laughed.

"Mistress Mary, quite contrary, How
does your garden grow? With silver
bells, and cockle shells, And
marigolds all in a row."

ТАИНСТВЕННЫЙ САД

Фрэнсис Ходжсон Бёрнетт

ГЛАВА 1 НЕ ОСТАЛОСЬ НИКОГО

Когда Мэри Леннокс отправили жить в
поместье Мисселтуэйт к своему дяде, все
говорили, что это самый несимпатичный
ребёнок, какого им доводилось видеть. Что
правда, то правда. У неё было маленькое
худое личико и маленькое худое тельце,
жидкие светлые волосы и кислое выражение
лица. Волосы были жёлтые, и лицо тоже
было жёлтым — она родилась в Индии и всю
жизнь чем-нибудь да болела. Отец её
служил в Английской администрации, был
вечно занят и сам постоянно хворал, а мать
слыла первой красавицей и знала одно
занятие — ездить на вечеринки да
развлекаться с весёлыми людьми.

Девочка ей была совсем не нужна, и когда
родилась Мэри, мать тут же сдала её на
попечение айи с ясным условием: если та
хочет угодить мем-сахиб, пусть держит
ребёнка подальше с глаз. Так что
болезненный, хнычущий, некрасивый
младенец рос в стороне, и капризный,
болезненный, ковыляющий малыш тоже рос
в стороне.

Мэри почти не помнила ничьих лиц, кроме
тёмных лиц своей айи и других индийских
слуг, а те всегда ей уступали и во всём
потакали — ведь мем-сахиб сердилась,
стоило ребёнку расплакаться и потревожить
её. К шести годам Мэри превратилась в
такого своенравного и эгоистичного
маленького деспота, какого свет не видывал.
Молодая английская гувернантка,
приехавшая учить её читать и писать,
невзлюбила девочку до того, что через три
месяца ушла с места, а все следующие
гувернантки уходили ещё быстрее. Так что
если бы Мэри сама не захотела научиться
читать книги, она бы так и не выучила ни
единой буквы.

Однажды жарким-прежарким утром, когда ей
было лет девять, она проснулась очень
сердитой и рассердилась ещё больше,
увидев у своей постели незнакомую служанку
вместо айи. — Зачем ты пришла? — сказала
она незнакомой женщине. — Я тебя не
оставлю. Пошли ко мне мою айю. Женщина
выглядела испуганной, но только
залепетала, что айя прийти не может, а когда
Мэри разозлилась не на шутку и начала её
бить и пинать, та испугалась ещё больше и
повторяла, что айе никак нельзя прийти к
Мисси Сахиб.

В то утро в воздухе чувствовалось что-то
непонятное. Всё шло не своим чередом,
нескольких индийских слуг словно и не было,
а те, что попадались Мэри на глаза, крались
или торопливо пробегали мимо с серыми,
перепуганными лицами. Но никто ничего ей
не говорил, айя не появлялась. Всё утро
девочка была предоставлена сама себе, и в
конце концов вышла в сад и принялась
играть одна под деревом у веранды.

Она воображала, что разбивает клумбу, и
втыкала крупные алые цветы гибискуса в
маленькие земляные холмики, и всё злилась,
злилась, бормоча себе под нос, что скажет
Сайди и как её обзовёт, когда та вернётся.
«Свинья! Свинья! Дочь свиней!» —
приговаривала она, потому что назвать
индийца свиньёй — самое страшное
оскорбление. Она скрипела зубами и
повторяла это снова и снова, когда
услышала, как мать вышла на веранду
вместе с кем-то. Рядом с ней был
светловолосый молодой человек, похожий на
мальчика, они стояли и тихо говорили о
чём-то странном.

Мэри знала этого светловолосого молодого
человека. Она слышала, что это совсем
молодой офицер, только что приехавший из
Англии. Девочка смотрела на него, но ещё
пристальнее — на мать. Она всегда так
делала, когда выпадал случай её увидеть:
мем-сахиб — Мэри чаще всего звала её
именно так — была такой высокой, стройной
и красивой и носила такие прелестные
платья. Волосы у неё были как шёлковые
кудри, и тонкий носик, казалось, чем-то
брезговал, а большие глаза всегда смеялись.

Все её наряды были лёгкими и воздушными,
и Мэри говорила, что они «все из кружев».
Сегодня кружев как будто стало ещё больше,
но глаза вовсе не смеялись. Они были
широко раскрыты, испуганы и умоляюще
глядели в лицо молодому светловолосому
офицеру.

— Неужели всё так плохо? Неужели? —
услышала Мэри её голос. — Ужасно, —
дрожащим голосом ответил молодой
человек. — Ужасно, миссис Леннокс. Надо
было уехать в горы две недели назад.
Мем-сахиб заломила руки. — Знаю, знаю! —
воскликнула она. — Осталась ради этого
дурацкого обеда. Ну и дура же я! В тот самый
миг из слугских каморок донёсся такой
громкий вой, что она схватила молодого
человека за руку, а Мэри затрясло с головы
до ног. Вой становился всё страшнее и
страшнее.

— Что это? Что случилось? — задыхаясь,
вскрикнула миссис Леннокс. — Кто-то умер,
— ответил молодой офицер. — Вы не
сказали, что болезнь перекинулась на ваших
слуг. — Я не знала! — крикнула мем-сахиб.
— Идёмте! Идёмте со мной! — и,
повернувшись, вбежала в дом. После этого
начались ужасные вещи, и таинственность
утреннего часа разъяснилась Мэри. Холера
вспыхнула в самой смертоносной своей
форме, люди умирали как мухи. Айя
занедужила ещё ночью, а слуги выли в своих
каморках именно потому, что она только что
скончалась.

На следующий день умерли ещё трое слуг,
остальные разбежались от страха. Повсюду
царила паника, в каждом доме лежали
умирающие. Во всей суматохе и
растерянности второго дня Мэри спряталась
в детской и была всеми забыта. Никто о ней
не думал, никому до неё не было дела, а
рядом творились странные вещи, о которых
она ничего не знала. Мэри то плакала, то
засыпала. Она знала только, что люди
болеют и что снаружи слышатся жуткие
пугающие звуки.

Однажды она прокралась в столовую и
обнаружила её пустой: на столе стояло
недоеденное блюдо, стулья были кое-как
отодвинуты, тарелки — словно обедавшие
вдруг спешно встали и ушли. Девочка съела
немного фруктов и печенья и, почувствовав
жажду, выпила почти полный бокал вина.
Оно было сладким, и она не знала, как оно
крепко. Очень скоро её страшно потянуло в
сон, она вернулась в детскую и заперлась
там, напуганная криками из каморок слуг и
топотом торопливых шагов. Вино так её
разморило, что она еле держала глаза
открытыми, легла на кровать и на долгое
время потеряла всякое сознание.

Пока она так крепко спала, произошло
многое, но её не потревожили ни вой,
ни звуки того, что вносили и выносили
из дома. Когда она проснулась, то
лежала и смотрела в стену. В доме
стояла полная тишина — такой тишины
она здесь никогда не слышала. Ни
голосов, ни шагов. Она подумала:
может, все выздоровели от холеры и
всё кончилось? А ещё — кто теперь
будет за ней смотреть, раз айя умерла?
Пришлют новую айю, и та, наверное,
знает новые истории.

Старые Мэри порядком надоели. Она
не плакала о том, что няня умерла. Она
не была привязчивым ребёнком и
никогда особенно ни к кому не
привязывалась. Суматоха и вой из-за
холеры её напугали, и она злилась, что
никто, казалось, не помнил о её
существовании. Всем было не до
маленькой девочки, которую никто не
любил. В разгар холеры, похоже,
каждый думал только о себе. Но если
все уже выздоровели, кто-нибудь
наверняка вспомнит о ней и придёт.

Но никто не пришёл, и пока она лежала и
ждала, дом казался всё тише и тише. Вдруг
что-то прошуршало по циновке, и, взглянув
вниз, Мэри увидела маленькую змейку — та
скользила по полу и смотрела на неё
глазами, похожими на драгоценные камни.
Мэри не испугалась: змейка была
безобидная, она ничего ей не сделает, и к
тому же явно торопилась выбраться из
комнаты. На глазах у Мэри она юркнула под
дверью. — Как странно и тихо, — сказала
девочка.

— Будто в доме, кроме меня и змейки, никого
нет. — Почти сразу же во дворе
послышались шаги, а затем — на веранде.
Это были мужские шаги, мужчины вошли в
дом и тихо заговорили между собой. Никто
не вышел им навстречу, никто не заговорил с
ними, и они, казалось, открывали двери и
заглядывали в комнаты.

— Какое запустение! — расслышала она
один голос. — Такая красавица! Полагаю, и
ребёнок тоже. Я слышал, что был ребёнок,
хотя его никто никогда не видел. — Мэри
стояла посреди детской, когда через
несколько минут они открыли дверь. Она
выглядела некрасивым, сердитым
маленьким существом и хмурилась, потому
что начинала голодать и чувствовала себя
позорно брошенной. Первым вошёл крупный
офицер, которого она однажды видела
разговаривающим с отцом. Он выглядел
усталым и встревоженным, но, увидев её, так
оторопел, что едва не отпрянул назад. —
Барни! — воскликнул он.

— Здесь ребёнок! Один ребёнок! В таком
месте! Боже правый, кто она такая! — Я —
Мэри Леннокс, — сказала девочка,
выпрямившись во весь рост. Она решила,
что этот человек очень груб — назвать
бунгало отца «таким местом»! — Я заснула,
когда все болели холерой, и только сейчас
проснулась. Почему никто не идёт? — Это
тот ребёнок, которого никто никогда не
видел! — воскликнул человек, обращаясь к
спутникам. — Её и правда забыли! — Почему
меня забыли? — топнула ногой Мэри.

— Почему никто не идёт? Молодой человек
по имени Барни посмотрел на неё очень
грустно. Мэри даже показалось, что он
моргнул, словно прогоняя слёзы.

— Бедный малыш! — сказал он. —
Больше некому идти. Вот так, странно и
внезапно, Мэри узнала, что у неё не
осталось ни отца, ни матери: они
умерли и их унесли ночью, а немногие
из слуг, кого не скосила холера,
покинули дом так поспешно, что никто
из них даже не вспомнил о Мисси
Сахиб. Вот почему кругом было так
тихо. В бунгало и правда никого не
было, кроме неё самой и маленькой
шуршащей змейки.

ГЛАВА 2 ГОСПОЖА
МЭРИ-ВСЕМ-ПЕРЕЧЬ

Мэри любила смотреть на мать издали и
считала её очень красивой, но, поскольку
знала её совсем мало, трудно было
ожидать, что она её полюбит или будет
сильно горевать об её утрате. Она и вовсе
по ней не горевала и, будучи ребёнком,
поглощённым лишь собой, думала только
о себе, как всегда. Будь она постарше, она
бы, наверное, очень испугалась,
оставшись одна на свете, но она была
совсем маленькой, и поскольку о ней
всегда заботились, полагала, что так
будет и впредь.

Она думала о том, попадёт ли к хорошим
людям — таким, что будут вежливы с ней и
дадут ей всё, что она захочет, как айя и
другие индийские слуги. Она понимала, что в
доме английского священника, куда её
привезли первым делом, она не останется.
Да она и не хотела оставаться. Священник
был беден, у него было пятеро детей почти
одного возраста, они ходили в поношенной
одежде и вечно дрались и отнимали игрушки
друг у друга.

Мэри терпеть не могла их грязное бунгало и
вела себя с ними так несносно, что уже через
день-другой никто с ней не играл. На второй
день дети придумали ей прозвище, от
которого она приходила в ярость.

Придумал его первым Бэзил — мальчишка с
дерзкими синими глазами и вздёрнутым
носом, которого Мэри ненавидела. Она
играла одна под деревом — точь-в-точь как в
тот день, когда началась холера. Она
насыпала земляные холмики и прокапывала
дорожки для сада, а Бэзил подошёл и встал
рядом — смотреть. Постепенно ему стало
интересно, и он вдруг предложил: «Почему
бы не сложить здесь кучку камней и не
представить, что это горка с растениями? —
сказал он. — Вот тут, посередине», — и
наклонился над ней, чтобы показать. — Уйди!
— крикнула Мэри. — Я не хочу мальчишек.

— Уйди! — Бэзил на миг нахмурился, а потом
принялся задираться. Он вечно задирал
своих сестёр. Он кружил вокруг неё, корчил
рожи, пел и смеялся.

— Госпожа Мэри-всем-перечь, Как сад твой
растёт, расцветает? Там колокольчики,
ракушки все в ряд, И ноготки пышно
сверкают.

1/930