The Settler by Herman Whitaker

The Settler

THE SETTLER

by Herman Whitaker

CHAPTER 1 THE PARK LANDS

The clip of a cutting axe flushed a heron
from the bosom of a reedy lake and sent
him soaring in slow spirals until, at the
zenith of his flight, he overlooked a vast
champaign. Far to the south a yellow
streak marked the scorched prairies of
southern Manitoba; eastward and north a
spruce forest draped the land in a mantle
of gloom; while to the west the woods
were thrown with a scattering hand over a
vast expanse of rolling prairie.

These were the Park Lands of the Fertile
Belt—a beautiful country, rich, fat-soiled,
rank with flowers and herbage, once the
hunting- ground of Cree and Ojibway, but
now passed to the sterner race whose
lonely farmsteads were strewn over the
face of the land. These presented a deadly
likeness. Each had its log-house, its huge
tent of firewood upreared against next
winter's drift, and the same yellow
strawstacks dotted their fenceless fields.
One other thing, too, they had in
common—though this did not lie to the eye
of the heron—a universal mortgage,
legacy of the recent boom, covered all.

At the flap of the great bird's wing a man
stepped from the timber and stood
watching him soar. He was a tall fellow,
lean as a greyhound, flat-flanked, in color
neither dark nor fair. His eyes were
deep-set and looked out from a face that
was burned to the color of a brick. His
nose was straight and large, cheeks well
hollowed; the face would have been stern
but for the humor that lurked about the
mouth. Taken together, the man was an
excellent specimen of what he was—a
young American of the settler type. "Gone
plumb out of sight," he muttered, rubbing
his dazzled eyes.

"An' he wasn't no spring chicken. Time
to feed, I reckon." A few steps carried
him to his team, a rangy yoke of steers
which were tied in the shade. Having
fed them, he returned to his work and
chopped steadily until, towards
evening, his wagon was loaded with
poplar rails. Then hitching, he mounted
his load and "hawed" and "geed" his
way through the forest. As he came out
on the open prairie the metallic rattle of
a mower travelled down the wind.
Stopping, he listened, while a shadow
deepened his tan. "Comes from
Morrill's big slough," he muttered,
whipping up the oxen.

"Who'll it be?" Morrill, his near neighbor,
was sick in bed, and the rattle could only
mean that some one was trespassing on
his hay rights—or rather the privilege
which he claimed as such—for trespass
such as he suspected was simply the
outward sign of a change in the
settlement's condition. In the beginning the
first-comers had found an abundance of
natural fodder growing in the sloughs,
where, for lack of a water-shed, the spring
thaws stored flood-waters. There was
plenty then for all. But with thicker
settlement anarchy ensued.

New neighbors grabbed sloughs on unsettled
lands, which old-timers had sealed to
themselves, and so forced them to steal from
one another. Morrill and the man on the wagon
had "hayed" together for the last three seasons,
which fact explained the significance he
attached to the rattle of the alien mower. "It's
Hines!" he muttered when, five minutes later, he
sighted the mower from the crown of a roll. "The
son of a gun!" The man was running the first
swath around a mile-long slough which lay in
the trough of two great rolls.

It was a pretty piece of hay, thick, rank, and so
long that one might have tied two spears
together across a horse's back. Indeed, when
the settler rattled down the bank and stopped
his oxen they were hidden to the horns, which
fact accounted for Hines not seeing them until
his team brought against the load. "Hullo!" he
cried, startled. "Didn't expect to see you, Carter!"
"Don't reckon you did," the settler replied. The
shadow was now gone from his face. Cool,
cheerful, unconcerned, he sat in the mower's
path, swinging an easy leg. Hines gave him an
uneasy glance.

"Been cutting poles?" he asked, affecting
nonchalance. "Yes. Corral needed raising
a couple of rails," Carter carelessly
answered. Encouraged, Hines made an
observation about the crops which the
other answered, and so the talk drifted on
until Hines, feeling that he had established
a footing, said, "Well, I must be moving."
But as he backed his horses to drive
around, the steers lurched forward and
again blocked the way. "Pretty cut of hay
this." Carter ignored the other's savage
glance. "Ought to turn Morrill thirty tons,
don't you reckon?" Hines shuffled uneasily
in the mower seat.

"I didn't allow," he growled, "as Morrill
would want hay this year?" "No?" The
monosyllable was subtly sarcastic.
Hines flushed. "What kin a dead man
do with hay?" he snarled. "Is Morrill
dead?" "No! But Doc Ellis tol' me at
Stinkin' Water as he couldn't live
through winter." He almost yelled it;
opposition was galling his savage
temper. "So you thought you'd beat the
funeral?" Carter jeered. "Savin' man!
Well—he ain't dead yet?" The
challenge was unmistakable. But
though brutal, ferocious as a wolf,
Hines shared the animal's preferences
for an easy prey.

Corner him and he would turn, snarling,
but his was the temper which takes no
chances with an equal force. Now he lived
up to his tradition. Viciously setting his
teeth, he awaited the other's action. But
Carter was in no hurry. Leaning back on
his load, he sprawled at ease, turning his
eyes to the fathomless vault above. Time
crept on. The oxen ceased puffing and
cropped the grass about them, the horses
switched impatience of the flies.

The sun dropped and hung like a split orange
athwart the horizon, the hollows blued with
shadows, which presently climbed the knolls
and extinguished their golden lights. Soon
the last red ray kindled the forest, silver
specks dusted the darkening sky, only the
west blushed with the afterglow. Hines tired
first. "Quitting-time," he growled, backing his
horses. "Took you a long time to find it out,"
Carter drawled, giving the words a
significance the other had not intended. "But
grace is always waiting for the sinner. So
long!

But say!" he called after the disappearing figure,
"if you hear any one inquiring after this slough,
you can tell them as Merrill's goin' to cut it
to-morrow." Whipping up his oxen, he swung up
the bank and headed south on Merrill's hay trail.
Fresh from their rest, the steers stepped out to a
lively rattling of chains, and in a quarter of an
hour stopped of their own volition before his
cabin. As Carter entered, the sick man leaned
on his elbow and looked up at his magnificent
inches: he loomed like a giant in the gloom of
the cabin. There was envy in the glance but no
spite.

It was the look the sick bestow on the
rudely healthy. For Carter's physique was
a constant reminder to Morrill of his own
lost strength—he had been a college
athlete, strong and well set-up, the kind of
man to whom women render the homage
of a second lingering glance. Three years
ago, inherited lung trouble had driven him
from the Eastern city in which he had laid
the foundation of a pretty law practice, but
the dry air and open life of the central
plains had not checked the ravages of the
disease.

Still, though but the wraith of his former self,
he had kept a brave face, and now he
cheerfully answered Carter's greeting. "Cast
your eye over this," he said, holding out an
open letter. "It's from my sister Helen."
Handling it as tenderly as though it were a
feather from the wing of love, Carter held the
letter to the lamp. It was written in a small,
feminine hand which took all manner of
flourishes unto itself as it ran along the lines.
Carter regarded them with a look in which
surprise struggled with respect. "Oh, shore!"
he laughed at last.

"Them curly cues is mighty pretty, Bert,
but it would take too long for me to
cipher 'em out. What's it all about?"
"She's coming out. Arrives in Lone Tree
day after to-morrow." "Phew!" Carter
whistled. "Short notice." He thoughtfully
stroked his chin. Lone Tree lay sixty
miles to the south and the Eastern
mail-train came in at noon. But this was
not the cause of his worry. His ponies
could cover the distance within the
time. But there was Hines. If he did not
try the slough, others might. Morrill
mistook his silence. "I hate to ask you
to go," he said, hesitatingly.

"You've done so much for me." "Done
nothing," the big man laughed. "'Twasn't
that. Jes' now I warned Hines off that big
slough o' yours, an' I intended to begin
cutting it to-morrow morning." Morrill
impulsively extended his hand. "You're a
good fellow, Carter." "Shucks!" the other
laughed. "Ain't we two the only Yanks in
these parts? But say! won't she find this a
bit rough?" Morrill glanced discontentedly
at the log walls, the soap-boxes which
served for seats, the home-made table,
and the peg ladder that led to the loft
above.

Three years' hard work had rubbed the
romance from his rough surroundings, but he
remembered that it had once been there.
"Oh, I don't know," he answered. "She'll like
it. Has all the romantic notions about keeping
home in a log-house, you see." "Never had
'em," the other mused, "though mebbe that
was on account of being born in one. What's
bringing her out?" "Well, now that father's
dead I'm all the kin she's got. He didn't leave
anything worth mentioning, so Helen has to
choose between a place in a store and
keeping house for me. But say! your team's
moving!

Don't tell her I'm sick," he called, as Carter
rushed for the door. "She'd worry, and
think I was worse than I am." "Couldn't
very well," Carter muttered, as he ran after
his team. "No, she really couldn't," he
repeated, as he caught up and climbed
upon his load. "Poor chap!—An' poor little
girl!"

CHAPTER 2 A DEPUTATION

Fifty miles in a day is big travel in the East,
yet a team of northern ponies will, if the
load be light, run it on three legs. The
fourth, unless cinched with a kicking-strap,
is likely to be in the buck-board half the
time; but if the driver is good at dodging he
need not use a strap. Starting next
morning at sunrise, Carter ran through the
settlements, fed at the mission in the
valley of the Assiniboin at noon, then,
climbing out, he rattled south through the
arid plains which cumber the earth from
the river to Beaver Creek.

There Vickery, the keeper of the
stopping-house, yelled to him to put in
and feed. He had not seen a man for
two weeks, and his wells of speech
were full to overflowing. But Carter
shook denial. Far off a dark smudge
rose from under the edge of the
world—the smoke of the express, he
thought. One would have believed it
within a dozen miles, yet when, an hour
later, he rattled into Lone Tree, it
seemed no nearer than when first it
impinged on the quivering horizon.

This appearance, however, was
deceptive as the first, for he had
scarcely unhitched at the livery
before an engine and two toy cars
stole out from under the smudge.
"General manager's private car," the
station agent answered Carter's
inquiry. "The old man lays over here
to talk with a deputation. It's over at
the hotel now, feeding and liquoring
up." "The old grievance?" Carter
asked. The agent nodded. "That and
others. They say we're coming their
flesh and blood. You should hear old
man Cummings orate on that.

And they accuse us of exacting
forty bushels of wheat out of every
hundred we tote out to the
seaboard." "Wheat at forty-five,
freight to Montreal at
twenty-seven?" Carter mused.
"Don't that pretty near size it,
Hooper?" "Is that our fault?" the
agent ruffled, like an irate gobbler.
"Did we freeze their wheat? Sound
grain is worth sixty-eight, and if
they will farm at the north pole they
must expect to get frozen." "And if
you will railroad at the north pole,"
Carter suggested, "you ought to—"
"Get all that's coming to us," the
agent finished. "But we don't.

Our line runs through fifteen hundred miles of
country that don't pay for axle-grease. We
must make running expenses, and ought to
pay a reasonable interest to our
stockholders, though we haven't yet. The
settled lands have to bear hauling charges on
the unsettled. But these fellows don't see our
side of it. Where would they be without the
line, anyway? Now answer me that, Carter."
"Back East, landless, homeless, choring for
sixteen a month an' board," Carter slowly
answered. "I'm not bucking your railroad,
Hooper.

But here's the point—your people and the
government sent out all sorts of lying literature
an' filled these fellows with the idea that they
were going to get rich quick; whereas this is a
poor man's country an' will be for a generation
to come. Five generations of farmers couldn't
have built this line which one generation must
pay for. There's the point. They've clapped a
mortgage an' a fifteen-hundred-mile handicap
on their future, an' the interest is going to bear
their noses hard down on the grindstone. They'll
make a living, but they ain't going to have much
of a time.

Their children's children will reap the profit off
their sweat." "No," the agent profanely
agreed, "they ain't going to have a hell of a
time." Having spent his mature years in one
continuous wrangle over freights and rates, it
was positively disconcerting to find a farmer
who could appreciate the necessities of
railroad economics, and after a thoughtful
pause the agent said, "You ain't so slow—for
a farmer." "Thank you," Carter gravely
answered. "Some day, if I'm good, I may rise
to the heights of railroading." The agent
grinned appreciatively.

"Coming back to the deputation, these
fellows might as well tackle a grizzly as the
old man. There's not enough of you to
supply grease for a freight-train's wheels."
"Oh, I don't know," Carter gently
murmured. Ten minutes ago the agent
would have hotly proved his point; now he
replied, quite mildly: "If you think different,
tag on to the deputation. Here it comes, all
het-up with wrongs and whiskey." "There's
Bill Cummings!" Carter indicated an
elderly man, very white of beard, very red
of face, and transparently innocent in
expression. "He's bell-wether," the agent
said, grinning.

ПОСЕЛЕНЕЦ

Германа Уитакера

ГЛАВА 1 ПАРКОВЫЕ ЗЕМЛИ

Удар рубящего топора спугнул цаплю с груди
заросшего тростником озера и послал её
кружить в медленных спиралях всё выше и
выше, пока на вершине своего полёта птица
не обозрела необъятную равнину. Далеко на
юге жёлтая полоса означала выжженные
прерии южной Манитобы; на востоке и
севере еловый лес драпировал землю
плащом угрюмой тени; на западе же леса
были брошены щедрой рукой на огромный
простор холмистой прерии.

Это были Парковые земли Плодородного
пояса — прекрасный край, богатый, с тучной
почвой, пышно заросший цветами и травами,
некогда охотничьи угодья кри и оджибве, а
ныне отошедший к более суровой расе, чьи
одинокие фермерские усадьбы были
рассеяны по лицу земли. Все они
поразительно походили одна на другую. У
каждой был свой бревенчатый дом,
огромный шатёр дров, заготовленных на
зиму, и одинаковые жёлтые стога соломы на
незагороженных полях. Кое-что ещё
объединяло их — хотя цапля с высоты этого
не видела: всех их накрывала общая
ипотека, наследие недавнего бума.

Когда огромная птица взмахнула крылом, из
леса вышел человек и остановился,
провожая её взглядом. Это был рослый
мужчина, поджарый, как борзая, с узкими
бёдрами — не смуглый и не светлый. Глаза
его сидели глубоко и смотрели с лица,
обожжённого до цвета кирпича. Нос прямой и
крупный, щёки хорошо впалые; лицо могло
бы казаться суровым, если бы не лукавство,
таившееся в уголках рта. В целом перед
нами был отменный образец того, кем он и
являлся, — молодой американец
переселенческого склада. — Пропал совсем
из виду, — пробормотал он, протирая
ослеплённые глаза.

— И был-то не молоденький. Пора, видать,
кормиться. — Он сделал несколько шагов к
своей упряжке — паре рослых волов,
привязанных в тени. Покормив их, он
вернулся к работе и рубил не
останавливаясь, пока к вечеру его телега не
оказалась нагружена тополёвыми жердями.
Затем, запрягши, он взобрался на воз и,
покрикивая «но-о» и «поди-ко», пробрался
сквозь лес. Выехав на открытую прерию, он
услышал, как по ветру катился
металлический треск косилки. Он
остановился, прислушался, и тень легла на
его загорелое лицо. — Это со стороны
большой трясины Моррилла, — пробормотал
он, понукая волов.

— Кто бы это мог быть? Морилл, его
ближайший сосед, лежал больной, и треск
мог означать только одно: кто-то посягает на
его сенокосные угодья — вернее, на
привилегию, которую тот считал таковой, —
ибо подобное посягательство было лишь
внешним признаком перемен в жизни
поселения. Поначалу первопришельцы
обнаружили в болотинах обилие
естественного корма: там, где не было
водосброса, весенние талые воды
скапливались в низинах. Тогда всего хватало
на всех. Но с ростом числа поселенцев
наступила анархия.

Новые соседи захватывали болотины на
незанятых землях, которые старожилы
считали своими, и тем вынуждали тех красть
друг у друга. Морилл и человек на телеге
косили сено вместе последние три сезона, и
это объясняло, какой смысл он придавал
треску чужой косилки. — Это Хайнс! —
пробормотал он, когда пять минут спустя
разглядел косилку с гребня холма. — Вот
чёртов сын! — Тот пускал первую прокосу
вокруг болотины длиной в милю, лежавшей в
ложбине между двумя пологими холмами.

Сено было отменное — густое, высокое,
такое долгое, что можно было бы связать
два стебля через спину лошади. Когда
поселенец съехал с берега и остановил
волов, они скрылись по рога в траве, отчего
Хайнс и не заметил их, пока его упряжка не
налетела на воз. — Здорово! — воскликнул
он, опешив. — Не ждал тебя встретить,
Картер! — Да уж, не ждал, — ответил
поселенец. Теперь тень сошла с его лица.
Спокойный, бодрый, невозмутимый, он сидел
поперёк пути косилки, болтая ногой. Хайнс
бросил на него беспокойный взгляд.

— Жерди рубил? — спросил он, изображая
беззаботность. — Да. Загону надо бы
поднять пару жердей, — небрежно ответил
Картер. Ободрённый, Хайнс заговорил о
видах на урожай, тот отвечал, и разговор тёк
своим чередом, пока Хайнс, почувствовав,
что почва под ногами укрепилась, не сказал:
— Ну, мне надо ехать. — Но когда он
попятил лошадей, чтобы объехать, волы
подались вперёд и снова загородили дорогу.
— Хорошее сено. — Картер пропустил мимо
ушей свирепый взгляд собеседника. —
Должно дать Моррилу тонн тридцать, как
думаешь? — Хайнс неловко завозился на
сиденье косилки.

— Я не думал, — проворчал он, — что
Моррилу нынче понадобится сено. — Нет? —
Односложный ответ прозвучал с тонкой
насмешкой. Хайнс вспыхнул. — Что мертвецу
с сеном делать? — огрызнулся он. — Разве
Морилл умер? — Нет! Но доктор Эллис
сказал мне на Смердящей Воде, что тот не
переживёт зиму. — Голос его почти сорвался
на крик: возражения разжигали его дикий
нрав. — Значит, ты решил опередить
похороны? — насмешливо бросил Картер. —
Запасливый человек! Ну — он ведь ещё не
умер? — Вызов был недвусмыслен. Но хотя
Хайнс был жесток и свиреп, как волк, он
разделял звериное пристрастие к лёгкой
добыче.

Загони его в угол — он повернётся, скаля
зубы, но его был нрав, который не рискует с
равным противником. Сейчас он остался
верен себе. Свирепо стиснув зубы, он ждал,
что предпримет другой. Но Картер не
торопился. Откинувшись на возу, он
развалился с удобством, подняв глаза в
бездонный небесный свод. Время ползло.
Волы перестали пыхтеть и стали щипать
вокруг себя траву, лошади нетерпеливо
отмахивались от мух.

Солнце опустилось и повисло над
горизонтом, как разрезанный апельсин;
лощины посинели в тенях, которые вскоре
взобрались на холмы и погасили их золотые
огни. Скоро последний алый луч поджёг лес,
серебристые пылинки рассыпались по
темнеющему небу, только запад ещё
румянился вечерней зарёй. Хайнс сдался
первым. — Время кончать, — проворчал он,
попятив лошадей. — Долго ты это понял, —
протянул Картер, придавая словам значение,
которого тот не имел в виду. — Но благодать
всегда ждёт грешника. Бывай!

Но послушай! — крикнул он вслед
удаляющейся фигуре. — Если кто будет
спрашивать про эту болотину, скажи им, что
Меррилл завтра будет её косить. — Хлестнув
волов, он выехал на берег и двинулся на юг
по сенокосной тропе Меррилла.
Отдохнувшие за это время быки зашагали
бодро, позвякивая цепями, и через четверть
часа сами остановились у его избы. Когда
Картер вошёл, больной привстал на локте и
взглянул на его великолепный рост: в
полутьме избы он громадился, как исполин.
Во взгляде читалась зависть, но не злоба.

Так смотрят больные на грубо здоровых.
Телосложение Картера было для Моррилла
постоянным напоминанием о его
собственной утраченной силе: тот был в своё
время университетским атлетом, крепким,
статным, из тех мужчин, которым женщины
дарят дань второго задержавшегося взгляда.
Три года назад унаследованная болезнь
лёгких вынудила его бросить восточный
город, где он закладывал основу неплохой
юридической практики, однако сухой воздух и
вольная жизнь центральных равнин не
остановили разрушительного хода болезни.

Тем не менее, хотя он был лишь тенью
своего прежнего «я», он держался молодцом
и теперь бодро ответил на приветствие
Картера. — Взгляни-ка вот, — сказал он,
протягивая раскрытое письмо. — От сестры,
от Хелен. — Обращаясь с письмом бережно,
словно с пёрышком из крыла любви, Картер
поднёс его к лампе. Оно было написано
мелким женским почерком, пестревшим
всяческими завитками. Картер взирал на них
с выражением, в котором удивление
боролось с почтением. — Ну и ну! —
рассмеялся он наконец.

— Завитушки эти, Берт, страсть какие
красивые, но мне их разбирать — не
напасёшься времени. О чём там? — Она
приезжает. Прибудет в Лоун-Три
послезавтра. — Фью! — Картер присвистнул.
— Мало предупреждения. — Он задумчиво
огладил подбородок. Лоун-Три лежал в
шестидесяти милях к югу, и восточный
почтовый поезд приходил туда в полдень. Но
не это тревожило его. Пони могли покрыть
расстояние вовремя. Но был Хайнс. Если он
сам не займётся болотиной, найдутся другие.
Морилл не так понял его молчание. —
Неловко мне просить тебя ехать, — сказал
он нерешительно.

— Ты и так столько для меня сделал. —
Ничего не сделал, — рассмеялся рослый
мужчина. — Дело не в том. Я только что
прогнал Хайнса с твоей большой болотины и
собирался с утра начать её косить. —
Морилл порывисто протянул руку. — Ты
хороший человек, Картер. — Полно! —
рассмеялся тот. — Разве мы с тобой не
единственные янки в этих краях? Но скажи —
не покажется ли ей здесь немного грубовато?
— Морилл недовольно оглядел бревенчатые
стены, ящики из-под мыла, служившие
сиденьями, самодельный стол и лестницу из
кольев, ведущую на чердак.

Три года тяжёлого труда стёрли романтику
его грубого окружения, но он помнил, что она
когда-то была. — О, не знаю, — ответил он.
— Ей понравится. У неё все романтические
представления о том, чтобы вести хозяйство
в бревенчатом доме, понимаешь. — У меня
таких никогда не было, — задумчиво молвил
другой, — хотя, может, потому что сам в
таком родился. Зачем она едет? — Ну,
теперь, когда отец умер, я единственная её
родня. Он не оставил ничего стоящего, так
что Хелен выбирать: место в лавке или
хозяйничать у меня. Но смотри — твоя
упряжка уходит!

Не говори ей, что я болен, — крикнул он
вслед Картеру, выбежавшему за дверь. —
Она будет беспокоиться и думать, что мне
хуже, чем есть. — Куда уж хуже, —
пробормотал Картер, догоняя упряжку. —
Нет, право, куда уж хуже, — повторил он,
нагнав и взобравшись на воз. — Бедный
парень! — И бедная маленькая девочка!

ГЛАВА 2 ДЕПУТАЦИЯ

Пятьдесят миль в день — большой переход
для Востока, однако упряжка северных пони,
если груз лёгкий, пробежит их на трёх ногах.
Четвёртая, если не пристегнуть её ремнём,
рискует полдороги торчать в козлах; но
ловкому кучеру ремень и не нужен.
Отправившись следующим утром на
рассвете, Картер промчался через
поселения, в полдень покормил на
миссионерской станции в долине
Ассинибойна, затем выехал на плато и
загремел к югу через засушливые равнины,
что простираются от реки до Бивер-Крика.

Там Викери, хозяин постоялого двора,
закричал ему заехать и подкормить лошадей.
Вот уже две недели он не видел живой души,
и родники его красноречия были налиты до
краёв. Но Картер отрицательно мотнул
головой. Далеко впереди из-за края земли
поднималось тёмное облачко — дым
экспресса, как он подумал. Казалось, до него
не больше десятка миль, однако когда час
спустя он загремел в Лоун-Три, облачко,
казалось, нисколько не приблизилось с тех
пор, как впервые показалось над дрожащим
горизонтом.

Видимость, однако, была обманчива, как
бывала прежде: он едва успел выпрячь
лошадей на постоялом дворе, как из-под
дымка выкатил паровоз с двумя
игрушечными вагончиками. — Личный вагон
генерального директора, — ответил
станционный агент на вопрос Картера. —
Старик остановился здесь потолковать с
депутацией. Она сейчас в гостинице —
кормится и пьёт. — Всё та же старая
жалоба? — спросил Картер. Агент кивнул. —
Она самая и другие. Говорят, мы
высасываем из них плоть и кровь. Вы бы
послушали, как разглагольствует об этом
старина Камминс.

— И обвиняют нас в том, что мы берём сорок
бушелей пшеницы из каждых ста, которые
везём до побережья. — Пшеница по сорок
пять, фрахт до Монреаля по двадцать семь?
— задумчиво произнёс Картер. — Разве это
не близко к истине, Хупер? — Разве это наша
вина? — Агент распушился, как
рассерженный индюк. — Разве мы
заморозили их пшеницу? Добрая пшеница
стоит шестьдесят восемь, а если они
фермерствуют на Северном полюсе, должны
ожидать, что она подмёрзнет. — А если вы
прокладываете железную дорогу на
Северном полюсе, — возразил Картер, —
вам следует... — Получать всё, что
полагается, — подхватил агент. — Но мы не
получаем.

Наша линия проходит через тысячу пятьсот
миль страны, не окупающей смазки для осей.
Нам нужно покрывать операционные
расходы и платить акционерам хотя бы
сносные проценты, чего мы ещё не делали.
Освоенные земли вынуждены нести расходы
по перевозке для неосвоенных. Но эти люди
нашей стороны не видят. Куда бы они делись
без железной дороги? Ну-ка, ответь мне,
Картер. — На Восток, без земли, без крова,
батрачить за шестнадцать долларов в месяц
с харчами, — медленно ответил тот. — Я не
против вашей железной дороги, Хупер.

Но вот в чём дело: ваши люди и
правительство рассылали разного рода
лживую литературу и вселили в этих людей
убеждение, что они быстро разбогатеют;
тогда как это страна для бедняков и
останется ею ещё целое поколение. Пять
поколений фермеров не смогли бы построить
эту линию, а платить за неё должно одно.
Вот в чём дело. На их будущее нацепили
ипотеку и гандикап в тысячу пятьсот миль, и
проценты будут прижимать им носы к
точильному камню. Проживут — но не
разгуляются.

Дети их детей пожнут плоды их пота. — Да,
— грубовато согласился агент, — им не
разгуляться. Проведя зрелые годы в
непрерывных склоках из-за тарифов и
ставок, он был положительно выбит из колеи,
встретив фермера, способного понять нужды
железнодорожной экономики, и после
задумчивой паузы сказал: — Вы не так
просты — для фермера. — Благодарю, —
серьёзно ответил Картер. — Если буду
хорошо себя вести, может, когда-нибудь
поднимусь до высот железнодорожного дела.
— Агент одобрительно ухмыльнулся.

— Возвращаясь к депутации: этим людям
нападать на старика — всё равно что трогать
медведя гризли. Вас слишком мало, чтобы
смазать оси одного товарного вагона. — О,
не знаю, — мягко пробормотал Картер.
Десять минут назад агент горячо доказывал
бы свою точку зрения; теперь он ответил
довольно кротко: — Если считаете иначе,
прибейтесь к депутации. Вот она идёт,
разгорячённая обидами и виски. — Вон Билл
Камминс! — Картер указал на пожилого
человека с очень белой бородой, очень
красным лицом и прозрачно-невинным
выражением. — Он у них коновод, — сказал
агент, ухмыляясь.

1/1248