The wheel of earth by Helga Sandburg

The wheel of earth

THE WHEEL OF EARTH

part one

We lay beneath the alder tree Her breast
she leaned upon my hand The alder leaf
moved over me The sun moved over on
the land Her mouth she pressed upon my
mouth I felt the leaf beat in her breast I felt
the sun move in her hair But nearer than
the leaf the sun I felt the love go deep in
me That has no season in the earth That
has no time of spring or birth That cannot
flower like a tree Or like one die but only
be

Ellen Gaddy was gathering tart stunted
June apples into a peck basket. Drifts of
cloud were passive in the blue dome
above, where hawks were wheeling. The
late afternoon sun was warm on her
tanned neck. The dog came up barking,
stood close to her, tongue slavering,
eager. She patted him and he went to curl
under a tree. "There, Jack." He was half
shepherd, sensible in the ways of the
farm. Ellen was his choice among the
humans so he was restless apart. His
limpid eyes were fixed on her as she
hunted in the tall grass.

Her hands were small and coarse, and in wiping
sweat from her face she had left careless dark
streaks. She was sixteen, the cups of her
breasts hung firm, her belly was small. She
wore her yellow hair in braids. Her mouth was
facile, somewhat obstinate, and her forehead
was high, its creamy texture darkened by the
season's sun. A tiger swallowtail like a falling
yellow leaf was drifting by. She sighed to it,
"Bear me good news."

The old brook that fed the farm's pond was
near the orchard. Pebbles lying in the
uneasy clear water were glossed, tangled
twigs and leaves were forced downstream
in complaining whirlpools, marsh grasses
along the bank strove for footing in the
cruel plashing current. Ellen was shaking
tree branches, the fruit rattling about her.
Today Penny was due to drop her kid. She
had looked it up in the almanac. Gestation
Table, She-Goat, 151 days. The kid will
follow me, making small noises, wanting to
play.

A question of smoke was rising from the
yellow farmhouse over the hill, set among
black gums, hackberries and locusts. The
red barn and outlying sheds held the crest
of the rise, settling more firmly with each
passing year. Occasionally Anton Gaddy,
Ellen's father, must shore up a door frame
or strengthen a sagging rafter, but the
buildings would stand long after the
people. The barn had been hammered
together with hand-cut nails and wood
pegs by Ellen's grandfather in 1870.

Some of the outbuildings had been raised
in 1846 by his father, a Frenchman who
had homesteaded this tract in the year of
the Irish potato famine. Back of the yellow
house, crowded about by dayflower
weeds, were two beehives that would
mount tall in summer as the hive supers,
one at a time, were stacked upon those
laden with combs of honey. There too lay
rows of vegetables that Ellen and her
younger sister, Frankie, kept clean.

Maria Gaddy, their mother, never
undertook outdoor chores unless the
day were pale or clouded, for she
had been sun-struck ten years ago,
in 1915, "I dassn't go out but for
Sunday mass," Maria would claim; "it
makes me queer to feel the sun."

In the valley below the hill was the orchard
where Ellen was gleaning apples. Back of it
stretched the small woods, where gray squirrels
were hunting wild berries and mushroomiss
They did this daily in the span of hours from
sunrise until mid-morning, and from
mid-afternoon until sunset. And overhead
red-shouldered hawks would circle, sharp eyes
searching branches and boles. A large male
squirrel was aware now of a vixen fox crouched
in hunger below his tree limb. His black eyes
glittered and he lifted his paws, prating at her.
He forgot his foes in the sky for a moment.

The long wings of a wheeling hawk folded, like a
stone it dropped. Ellen raised her gray eyes,
watching it rise from the woods, prey dangled in
its talons. The other hawks were screaming,
"Kee-yoo. Kee- yoo!"

Ellen's mind was on her young goat. She had
warned her, "Now don't walk under the
horses' heads or for a fact you'll go eleven
months." Sam Offut had told her that. "So
they warn a ooman with child hereabouts,
Ellie. See, it takes a mare that long to have a
foal and she's got a power in her when she's
carrying." Ellen didn't believe him—Sam told
many tales. Penny's time was up and she
was seeking a place to drop it. This morning
Ellen had seen that her tail was sunken so
there were sockets on either side, and the
young sagged low. "There.

Maybe she's freshening now." Ellen
snatched the two baskets of June
apples, running in her long skirt
through high grass into a new-turned
field, up the hill toward the barn. Her
bare feet sank into the red soil
leaving huge tracks. The dog was
yapping, caught in the game.

In a corner of the woodshed she had
made a stall, nailing bars and hanging a
gate with a latch that the goat could not
open. It blatted as she set down her
baskets and opened the gate. She knelt
beside it in the wheat straw to feed it an
apple. Her father's hired girl, Penny
Dougherty, had given her the brown
animal, then but a yearling, before going
away last summer. Ellen had named it
after the girl. It slobbered, chewing on the
crisp fragrant fruit. Then it snuffed her
forehead and ear, began to lick her face,
making soft stuttering sounds. Ellen ran
her hand along the curves of the slender
horns. It shook its fine-boned head. She
stroked the beard. "Say, I'd love a little
doe, Penny."

Ever since Penny Dougherty went away
Ellen would sit talking to the namesake
goat. Her father had hired Penny last
summer to help his wife during a sick
spell. Then Penny had left them, married
Luke Dougherty, gone to the town of
Weems Crossroads way off in Illinois.
Because she sang so much, Anton Gaddy
had dubbed Penny "that roaring ooman."
But Ellen had grieved over the end to the
short friendship. She would sing the songs
she had picked up from Penny, gay tunes,
meaningless, and lengthy ballads that told
of sudden death and unfulfilled love.

I dreamed of my true love last night
All in my arms I had her Her yellow
hair like strands of gold Came rolling
down my pillow

Ellen was lonely. Her mother gave her small
heed. Her father, as well. He had turned from
her at birth, waiting for a son. Then when Ellen's
sister had been born and Anton learned from his
wife that she would be barren thereafter, he
named the baby Frankie, and fastened himself
upon it forthwith. His voice was heard now,
overriding the gentle tune, "Girl, where you at?
You got the apples? It's time to feed."

"Coming, Pa." At the corncrib she took an
armful of ears and shelling them, fed a
flock of ducks and geese, the first of her
chores each late afternoon. They were
free to roam the barnyard, making nests
and raising young at will. One wing was
clipped every so often to keep them in the
safety of the yard. Heads bobbing, the fowl
were shoveling the grain with flat bills. The
white ducks made a nasal chatter, a gray
gander lowered its head and wove its long
neck like a snake, hissed and raised its
wings at Ellen. "Don't you squall at me."

She kept back one ear of corn, went to the
plowed field she had raced through earlier.
There she gave a call and from the pond
came an answering beat of wings. A
Muscovy duck was flying up the hill. It
circled Ellen, flapping to a halt at her feet,
gathering its wings. Its red-wattled head
was cocked to one side. She scattered the
corn. "Why don't you come to the barnyard
and be tamed, you wild one?" It was
watching her with a wary eye, eating the
yellow grain greedily.

She looked off at the Kentucky
farmland stretched before her. Orange
clouds were assembling behind the
brush line of tiny trees. The square
fields were hemstitched with stone
walls and rail fences. Near the barnyard
a black gum was rearing gaunt limbs.
When a crested redbird's dark
silhouette dipped through the fragrant
orange air into its ragged branches, she
was shaken by the sudden beauty. She
turned quickly, saying to the feeding
duck, "I don't know. Seems I hate every
enduring thing."

She fed chickens that congregated in the
stony yard. She filled their water bucket
from the pump, watched the speckled
hens dip their beaks and up their heads to
let the water run down. She collected
brown eggs in a fold of her dress, from
boxes nailed along the cobwebbed wall. A
hen pecked her wrist as she reached
under it for heated eggs. The bird's breast
was hot, bare where it had plucked
feathers to line its nest. "You're broody.
Sam'll put you under the pump to break
you up."

She went up the stairs to the farm kitchen
and counted the eggs into a basket. "The
hens are laying good, Ma. I'm just one
short of four dozen. I'll trade them
tomorrow at Love's store."

Maria Gaddy was turning from the
stove. "I allow you can get me a
length of lace too, Ellie. I need a new
collar for mass. My old one's sleazy."

Ellen's mother wore her gray-streaked hair
in a tight knot. Her body was warped and
thin and stiff. It had turned from what it
might have been. Her breasts were
flattened and she had swathed herself in a
long-sleeved, high-necked print dress that
came to her ankles. Her stockings were
wrinkled above run-down button shoes.
Maria lived in continual retreat. She had
been given to her husband with the
awesome dowry of fifteen hundred dollars.
With it Anton had bought his rights to this
farm from his only living brother, Garland.
Maria spoke now, "Go get some new
water, girl."

Ellen emptied the blue-enameled pail into
the sink. The kitchen was roomy. There
was a kerosene stove for summer use and
a huge range for winter heat and cooking.
A black-painted iron sink stood at the side
away from the windows. There was no
running water but a drainpipe took away
the waste. Fresh water was supplied by a
well a hundred feet from the house, to
which Ellen went. She drank from the
dipper before returning. The family was
proud that the water from this well was
always sweet and cold.

At the windowed end of the kitchen was a
long table of red oak that had been dressed
with ax and adz long ago by Anton's father,
Jules. The surface was whitened from
lye-scrubbing, uneven from the years' wear.
On it was a blue dish of poplar honey, a
bowl of salt, a milkglass jar of knives, forks
and spoons stacked handles down. A
pantry was adjacent to the kitchen, where
staples were kept—sacks of flour and meal,
curd cheeses that hung in cloths from the
rafters, milk that stood in pans and jars to
be skimmed, and cream that ripened in a
churn. More supplies were stored in the
cellar.

There dusty shelves were holding jars
of jelly, jam, ketchup, honey, red and
yellow tomatoes, chard and collard
greens, peaches, fried chicken and
beef. On the lower shelves were tins of
lard. From the ceiling dangled strings of
dried apples and quinces. On the dirt
floor of a bin, potatoes left from fall
softened and rotted in the musty
darkness. Root crops of salsify and
parsnips lay neglected.

From the parlor came the familiar sound of
Frankie practicing the piano, scales and
exercises rippling. Ellen carried a can of
kerosene from the porch where Sam had placed
it to the parlor to replenish the lamps. Over the
fireplace a velvet cloth was framed, on it
depicted the Golgotha crucifixion in brilliant
primary colors. An overstuffed sofa, Maria's
knitting basket at the end, was along one wall.
The chairs included a doweled high-backed
rocker.

A round table bore on its lace-covered
surface statuettes of the Virgin Mary
and Joseph, a worn Bible, a lamp with
painted forget-me- nots trimming the
bowl, besides dog-eared farm
journals, the 1925 _Farmer's
Comprehensive Almanac_, and a
silver-banded reading glass. Braided
rugs were scattered over the oak floor,
once smoothed with broadax. On a
wall was a tinted daguerreotype of a
stunted wiry man with heavy chin and
thick lips, Jules Gaddy. Beside him
posed his red- haired wife Nell, whose
long face, high forehead and
determined mouth resembled her
granddaughter Ellen's.

While Jules had been rearing this house, the
couple had lived in an outbuilding that now
served for a pigstall. Back of the piano hung
a representation of the bleeding Sacret
Heart. Nell Gaddy had placed it in that spot
long years ago, saying to Jules, "Now there,
little feist, it'll stay."

«КОЛЕСО ЗЕМЛИ»

часть первая

Мы лежали под ольхой вдвоём, Она
склонила грудь на мою ладонь, Лист ольхи
кружился надо мной, Солнце шло по земле
стороной, Рот она прижала к моим устам, Я
почуял листа биенье в её груди, Я почуял,
как солнце дышит в её волосах, Но ближе
листа, ближе солнца Я ощутил, как любовь
уходит в меня глубоко — Та, что не знает
поры на земле, Что не ведает срока весны
иль рождения, Что не может цвести, как
дерево, Или умереть, как оно, А только быть.

Эллен Гэдди собирала терпкие мелкие
июньские яблоки в корзину-пек. В синем
куполе неба неподвижно плыли облачные
гряды, а в вышине кружили ястребы.
Послеполуденное солнце грело её загорелую
шею. Пёс подбежал с лаем, встал рядом —
язык вывален, нетерпеливый. Она потрепала
его, и он пошёл свернуться под деревом. «Ну
ты, Джек.» Наполовину овчарка, он понимал
толк в фермерской жизни. Среди людей он
выбрал Эллен, и без неё ему было
неспокойно. Янтарные глаза его неотрывно
следили за ней, пока она шарила в высокой
траве.

Руки у неё были маленькие и огрубевшие, а
вытирая пот со лба, она оставила небрежные
тёмные полосы. Ей было шестнадцать, груди
округлые и упругие, живот плоский. Жёлтые
волосы она носила в косах. Рот был
подвижным, немного упрямым, лоб высоким,
и нежная его белизна потемнела от летнего
солнца. Мимо пролетал тигровый парусник —
жёлтый, как опадающий лист. Она вздохнула
ему вслед: «Принеси мне добрую весть.»

Старый ручей, питавший пруд на ферме,
протекал у самого сада. Камешки на дне
просвечивали сквозь неспокойную
прозрачную воду, сухие ветки и листья
неслись вниз, захваченные жалобными
воронками, осока на берегу цеплялась
корнями за берег в жёстком плещущем
течении. Эллен трясла ветки деревьев,
плоды дождём сыпались вокруг неё. Сегодня
Пенни должна была окотиться. Она
заглянула в альманах: «Сроки вынашивания.
Коза, 151 день.» Козлёнок будет ходить за
мной, тихонько мекать, хотеть играть.

Над жёлтым фермерским домом на холме,
стоявшим среди чёрных камедей, ягодников
и акаций, вился лёгкий дымок. Красный
амбар и хозяйственные постройки держали
гребень холма, с каждым годом всё крепче
вросшие в землю. Антону Гэдди, отцу Эллен,
время от времени приходилось укреплять
дверную коробку или поправлять провисшую
стропилину, но эти строения переживут
людей. Амбар был сложен на кованых
гвоздях и деревянных шипах дедом Эллен в
1870 году.

Некоторые надворные постройки были
возведены ещё в 1846 году его отцом,
французом, застолбившим этот участок в год
великого ирландского голода. За жёлтым
домом, со всех сторон обросшим дневными
цветами, стояли два улья, которые летом
вырастали высокими башнями, по мере того
как надставные корпуса с сотами
громоздились друг на друга. Там же тянулись
грядки с овощами, которые Эллен и её
младшая сестра Фрэнки держали в порядке.

Мария Гэдди, их мать, никогда не выходила
на двор, если день не был пасмурным или
облачным, — десять лет назад, в 1915-м, её
хватил солнечный удар. «Мне нельзя
выходить, разве что на воскресную мессу,»
— говаривала Мария. — «На солнце мне
делается нехорошо.»

В долине под холмом раскинулся сад, где
Эллен подбирала яблоки. За садом
начинался небольшой лесок, в котором
серые белки собирали дикие ягоды и грибы.
Они занимались этим каждый день — от
рассвета до середины утра и с полудня до
заката. А в вышине кружили
краснопоясничные ястребы: острые глаза
обшаривали ветви и стволы. Крупный самец
белки почуял теперь лису, притаившуюся в
голоде под его ветвью. Чёрные глазки
заблестели, он поднял лапки и затараторил
на неё. На миг он забыл о небесных врагах.

Длинные крылья кружившего ястреба
сложились, и, точно камень, он рухнул вниз.
Эллен подняла серые глаза, следя, как птица
поднимается из леса с добычей в когтях.
Другие ястребы кричали: «Ки-ю! Ки-ю!»

Мысли Эллен были о молодой козе. Она её
предупреждала: «Смотри не ходи под
лошадиную морду, а не то проходишь целых
одиннадцать месяцев.» Это сказал ей Сэм
Оффат. «Так и беременным бабам у нас
говорят, Элли. Понимаешь, кобыла столько и
носит жеребёнка — и она в силе, пока в
положении.» Эллен ему не верила — Сэм
много чего рассказывал. Срок Пенни вышел,
и та искала место, где принести. Сегодня
утром Эллен заметила, что хвост у неё
провалился и по бокам появились ямки, а
живот совсем опустился. «Вот оно.

Похоже, рожает сейчас.» Эллен подхватила
обе корзины с июньскими яблоками и
побежала в длинной юбке через высокую
траву, через только что вспаханное поле,
вверх по холму к амбару. Босые ноги
проваливались в красноватую землю,
оставляя глубокие следы. Пёс тявкал,
захваченный общей суетой.

В углу дровяника она оборудовала стойло,
набив жёрдочек и навесив засов, которого
коза не умела открывать. При виде Эллен та
заблеяла. Эллен поставила корзины,
открыла калитку и опустилась рядом на
пшеничную солому, поднесла ей яблоко.
Отцовская работница Пенни Дарти подарила
ей этого бурого козлёнка — тогда ещё
годовалого — перед тем как уйти прошлым
летом. Эллен назвала козу в честь девушки.
Та жевала хрустящий душистый плод, пуская
слюни. Потом ткнулась мордой в лоб и ухо
Эллен, принялась лизать ей лицо, издавая
мягкие прерывистые звуки. Эллен провела
рукой по изгибам тонких рогов. Коза
встряхнула изящной головой. Эллен
погладила бородку. «Слышь, я б хотела
козочку, Пенни.»

С тех пор как Пенни Дарти уехала, Эллен
часто сидела и разговаривала с козой —
своей тёзкой. Прошлым летом отец нанял
Пенни помогать жене во время болезни.
Потом Пенни ушла — вышла замуж за Люка
Дарти и уехала в городок Уимс-Кроссроудс
далеко в Иллинойсе. За то, что она не
умолкала, Антон Гэдди прозвал Пенни
«горластой бабой». Но Эллен горевала об
окончании этой короткой дружбы. Она пела
песни, подхваченные от Пенни, — весёлые
мелодии, бессмысленные, и длинные
баллады о внезапной смерти и несбывшейся
любви.

Мне приснилась прошлой ночью любимая
моя, Я держал её в объятьях, И жёлтые
волосы, как нити золота, Рассыпались по
подушке.

Эллен было одиноко. Мать почти не
обращала на неё внимания. Отец — тоже. С
самого её рождения он отвернулся от неё,
ждал сына. Когда же родилась сестра и
Антон узнал от жены, что больше детей не
будет, он назвал малышку Фрэнки и с тех пор
привязался к ней всей душой. Теперь его
голос перекрыл тихую мелодию: «Эй, ты где?
Яблоки принесла? Кормить пора.»

«Иду, Па.» У амбарчика с початками она
взяла охапку кукурузы и, лущя её на ходу,
накормила стаю уток и гусей — первое дело
каждого вечера. Им позволялось вольно
бродить по двору, вить гнёзда и выводить
птенцов. Время от времени одно крыло
подрезали, чтобы птица не покидала
безопасного двора. Кивая головами, птицы
загребали зерно плоскими клювами. Белые
утки гомонили в нос, серый гусак опустил
голову и повёл длинной шеей, как змея,
зашипел и расправил крылья перед Эллен.
«Только попробуй на меня орать.»

Она придержала один початок и пошла на
вспаханное поле, через которое бежала
раньше. Подала знак, и от пруда долетел
ответный хлопок крыльев. Мускусная утка
летела вверх по холму. Она покружила над
Эллен, захлопала крыльями и остановилась
у её ног, складывая крылья. Красная
бородавчатая голова была наклонена набок.
Эллен рассыпала зерно. «Что ж ты не идёшь
на скотный двор, не приручаешься,
дикарка?» Та смотрела настороженным
глазом, жадно клюя жёлтое зерно.

Она смотрела на кентуккийские поля,
раскинувшиеся перед ней. За линией
кустарника и мелких деревьев собирались
оранжевые облака. Правильные поля были
обшиты каменными стенами и жердевыми
оградами. Рядом со скотным двором чёрная
камедь воздевала сухие сучья. Когда тёмный
силуэт хохлатой красной птицы нырнул в
ароматный оранжевый воздух в её
растрёпанные ветви, Эллен пронзило
внезапной красотой. Она быстро обернулась
и сказала кормящейся утке: «Не знаю.
Похоже, я ненавижу каждую вечную вещь на
свете.»

Она покормила кур, собравшихся на
каменистом дворе. Наполнила их поилку из
помпы, смотрела, как пёстрые несушки
опускают клюв и запрокидывают голову,
давая воде стечь. Она собирала коричневые
яйца в складку платья — из ящиков,
прибитых вдоль покрытой паутиной стены.
Одна несушка клюнула её в запястье, когда
она потянулась под неё за тёплыми яйцами.
Грудь у птицы была горячая, голая — перья
она выщипала, чтобы выстлать гнездо. «Ты
наседка. Сэм окунёт тебя под помпу — вот и
отобьёт охоту.»

Она поднялась по лестнице в кухню и
пересчитала яйца в корзину. «Куры хорошо
несутся, Ма. Только одного не хватает до
четырёх дюжин. Завтра обменяю их в лавке у
Лава.»

Мария Гэдди отвернулась от плиты. «Я
думаю, ты сможешь взять мне и кружево,
Элли. Мне нужен новый воротник для мессы.
Старый совсем обтрепался.»

Мать Эллен носила тронутые сединой
волосы, стянутые в тугой узел. Тело её было
скрюченным, тонким и жёстким. Она стала не
такой, какой могла бы быть. Грудь у неё
сплюснулась, и она обматывалась в платье с
длинными рукавами и высоким воротом,
доходившее до щиколоток. Чулки морщились
выше стоптанных ботинок на пуговицах.
Мария жила в непрестанном затворничестве.
За неё дали приданое — полторы тысячи
долларов, сумму немалую. На эти деньги
Антон выкупил свою долю фермы у
единственного живого брата, Гарланда.
Мария сказала теперь: «Принеси свежей
воды, девочка.»

Эллен вылила воду из синего
эмалированного ведра в раковину. Кухня
была просторной. Стоял керосиновый примус
для летнего использования и огромная плита
для зимнего тепла и готовки. У стены,
подальше от окон, стояла крашенная чёрным
чугунная раковина. Водопровода не было, но
сток выводил помои наружу. Свежую воду
брали из колодца в ста футах от дома —
туда и ходила Эллен. Прежде чем вернуться,
она отпила из ковша. Вся семья гордилась,
что вода из этого колодца всегда была
холодной и чистой.

У окна в кухне стоял длинный стол из
красного дуба, когда-то давно вытесанный
топором и теслом отцом Антона, Жюлем.
Поверхность побелела от многолетней
чистки щёлочью и поистёрлась. На ней
лежала синяя тарелочка с тополёвым мёдом,
солонка, молочно-белая банка с ножами,
вилками и ложками, сложенными ручками
вниз. Рядом с кухней была кладовая, где
хранились припасы — мешки с мукой и
крупой, творожные сыры, висевшие в
тряпицах с балок, молоко, стоявшее в мисках
и банках для снятия сливок, и сливки,
зревшие в маслобойке. Ещё больше
припасов хранилось в погребе.

Там пыльные полки были уставлены банками
с желе, джемом, кетчупом, мёдом, красными
и жёлтыми помидорами, мангольдом и
листовой капустой, персиками, жареной
курятиной и говядиной. На нижних полках —
жестянки со смальцем. С потолка свисали
гирлянды сушёных яблок и айвы. На
земляном полу в закромах прошлогодняя
картошка размягчалась и гнила в затхлой
тьме. Забытыми лежали корнеплоды
скорцонеры и пастернака.

Из гостиной доносился привычный звук:
Фрэнки разучивала гаммы и упражнения на
фортепиано. Эллен принесла с крыльца, где
Сэм её поставил, жестянку с керосином и
наполнила лампы в гостиной. Над камином
был обрамлён бархатный платок с
изображением голгофского распятия в ярких
основных цветах. Вдоль стены стоял мягкий
диван, в ногах которого лежала вязальная
корзинка Марии. Среди стульев выделялось
высокое точёное кресло-качалка.

На круглом столике под кружевной скатертью
стояли статуэтки Девы Марии и Иосифа,
лежала потрёпанная Библия, лампа с
незабудками, расписанными по
фарфоровому основанию, фермерские
журналы, листанные-перелистанные,
«Полный сельскохозяйственный альманах»
за 1925 год и лупа в серебряной оправе. По
дубовому полу, некогда выглаженному
широким топором, были разбросаны
плетёные половики. На стене висел
тонированный дагерротип — жилистый
коренастый мужчина с тяжёлым подбородком
и пухлыми губами, Жюль Гэдди. Рядом с ним
позировала его рыжеволосая жена Нелл, чьё
длинное лицо, высокий лоб и упрямые губы
разительно напоминали её внучку Эллен.

Пока Жюль строил этот дом, чета жила в
надворной постройке, служащей теперь
свиным стойлом. За фортепиано висело
изображение истекающего кровью Святого
Сердца. Нелл Гэдди повесила его там много
лет назад, сказав Жюлю: «Вот, задира, так и
останется.»

1/3651