The Reign of Greed by José Rizal

The Reign of Greed

CHAPTER 1

On the Upper Deck

Sic itur ad astra.

One morning in December the steamer Tabo
was laboriously ascending the tortuous course
of the Pasig, carrying a large crowd of
passengers toward the province of La Laguna.
She was a heavily built steamer, almost round,
like the tabú from which she derived her name,
quite dirty in spite of her pretensions to
whiteness, majestic and grave from her leisurely
motion.

Altogether, she was held in great affection
in that region, perhaps from her Tagalog
name, or from the fact that she bore the
characteristic impress of things in the
country, representing something like a
triumph over progress, a steamer that was
not a steamer at all, an organism, stolid,
imperfect yet unimpeachable, which, when
it wished to pose as being rankly
progressive, proudly contented itself with
putting on a fresh coat of paint. Indeed,
the happy steamer was genuinely Filipino!

If a person were only reasonably
considerate, she might even have
been taken for the Ship of State,
constructed, as she had been, under
the inspection of Reverendos and
Ilustrísimos.…

Bathed in the sunlight of a morning that
made the waters of the river sparkle and
the breezes rustle in the bending bamboo
on its banks, there she goes with her white
silhouette throwing out great clouds of
smoke—the Ship of State, so the joke
runs, also has the vice of smoking! The
whistle shrieks at every moment, hoarse
and commanding like a tyrant who would
rule by shouting, so that no one on board
can hear his own thoughts.

She menaces everything she meets: now she
looks as though she would grind to bits the
salambaw, insecure fishing apparatus which
in their movements resemble skeletons of
giants saluting an antediluvian tortoise; now
she speeds straight toward the clumps of
bamboo or against the amphibian structures,
karihan, or wayside lunch-stands, which,
amid gumamelas and other flowers, look like
indecisive bathers who with their feet already
in the water cannot bring themselves to make
the final plunge; at times, following a sort of
channel marked out in the river by
tree-trunks, she moves along with a satisfied
air, except when a sudden shock disturbs the
passengers and throws them off their
balance, all the result of a collision with a
sand-bar which no one dreamed was there.

Moreover, if the comparison with the Ship of
State is not yet complete, note the arrangement
of the passengers.

On the lower deck appear brown faces and
black heads, types of Indians,1 Chinese, and
mestizos, wedged in between bales of
merchandise and boxes, while there on the
upper deck, beneath an awning that protects
them from the sun, are seated in comfortable
chairs a few passengers dressed in the fashion
of Europeans, friars, and government clerks,
each with his puro cigar, and gazing at the
landscape apparently without heeding the
efforts of the captain and the sailors to
overcome the obstacles in the river.

The captain was a man of kindly aspect,
well along in years, an old sailor who in his
youth had plunged into far vaster seas, but
who now in his age had to exercise much
greater attention, care, and vigilance to
avoid dangers of a trivial character. And
they were the same for each day: the
same sand-bars, the same hulk of
unwieldy steamer wedged into the same
curves, like a corpulent dame in a jammed
throng.

So, at each moment, the good man
had to stop, to back up, to go forward
at half speed, sending—now to port,
now to starboard—the five sailors
equipped with long bamboo poles to
give force to the turn the rudder had
suggested. He was like a veteran
who, after leading men through
hazardous campaigns, had in his age
become the tutor of a capricious,
disobedient, and lazy boy.

Doña Victorina, the only lady seated in the
European group, could say whether the
Tabo was not lazy, disobedient, and
capricious—Doña Victorina, who, nervous
as ever, was hurling invectives against the
cascos, bankas, rafts of coconuts, the
Indians paddling about, and even the
washerwomen and bathers, who fretted
her with their mirth and chatter.

Yes, the Tabo would move along very well if
there were no Indians in the river, no Indians
in the country, yes, if there were not a single
Indian in the world—regardless of the fact
that the helmsmen were Indians, the sailors
Indians, Indians the engineers, Indians
ninety- nine per cent, of the passengers, and
she herself also an Indian if the rouge were
scratched off and her pretentious gown
removed.

That morning Doña Victorina was more
irritated than usual because the members
of the group took very little notice of her,
reason for which was not lacking; for just
consider—there could be found three friars,
convinced that the world would move
backwards the very day they should take a
single step to the right; an indefatigable
Don Custodio who was sleeping
peacefully, satisfied with his projects; a
prolific writer like Ben-Zayb (anagram of
Ibañez), who believed that the people of
Manila thought because he, Ben-Zayb, was
a thinker; a canon like Padre Irene, who
added luster to the clergy with his rubicund
face, carefully shaven, from which towered
a beautiful Jewish nose, and his silken
cassock of neat cut and small buttons; and
a wealthy jeweler like Simoun, who was
reputed to be the adviser and inspirer of all
the acts of his Excellency, the
Captain-General—just consider the
presence there of these pillars sine quibus
non of the country, seated there in
agreeable discourse, showing little
sympathy for a renegade Filipina who dyed
her hair red! Now wasn't this enough to
exhaust the patience of a female Job—a
sobriquet Doña Victorina always applied to
herself when put out with any one!

The ill-humor of the señora increased every time
the captain shouted "Port," "Starboard" to the
sailors, who then hastily seized their poles and
thrust them against the banks, thus with the
strength of their legs and shoulders preventing
the steamer from shoving its hull ashore at that
particular point. Seen under these
circumstances the Ship of State might be said to
have been converted from a tortoise into a crab
every time any danger threatened.

"But, captain, why don't your stupid steersmen
go in that direction?" asked the lady with great
indignation.

"Because it's very shallow in the other, señora,"
answered the captain, deliberately, slowly
winking one eye, a little habit which he had
cultivated as if to say to his words on their way
out, "Slowly, slowly!"

"Half speed! Botheration, half
speed!" protested Doña Victorina
disdainfully. "Why not full?"

"Because we should then be traveling over
those ricefields, señora," replied the
imperturbable captain, pursing his lips to
indicate the cultivated fields and indulging in two
circumspect winks.

This Doña Victorina was well known in the
country for her caprices and extravagances.
She was often seen in society, where she was
tolerated whenever she appeared in the
company of her niece, Paulita Gomez, a very
beautiful and wealthy orphan, to whom she was
a kind of guardian.

At a rather advanced age she had married
a poor wretch named Don Tiburcio de
Espadaña, and at the time we now see
her, carried upon herself fifteen years of
wedded life, false frizzes, and a half-
European costume—for her whole
ambition had been to Europeanize herself,
with the result that from the ill-omened day
of her wedding she had gradually, thanks
to her criminal attempts, succeeded in so
transforming herself that at the present
time Quatrefages and Virchow together
could not have told where to classify her
among the known races.

Her husband, who had borne all her
impositions with the resignation of a fakir
through so many years of married life, at last
on one luckless day had had his bad
half-hour and administered to her a superb
whack with his crutch. The surprise of
Madam Job at such an inconsistency of
character made her insensible to the
immediate effects, and only after she had
recovered from her astonishment and her
husband had fled did she take notice of the
pain, then remaining in bed for several days,
to the great delight of Paulita, who was very
fond of joking and laughing at her aunt.

As for her husband, horrified at the
impiety of what appeared to him to be a
terrific parricide, he took to flight,
pursued by the matrimonial furies (two
curs and a parrot), with all the speed
his lameness permitted, climbed into
the first carriage he encountered,
jumped into the first banka he saw on
the river, and, a Philippine Ulysses,
began to wander from town to town,
from province to province, from island
to island, pursued and persecuted by
his bespectacled Calypso, who bored
every one that had the misfortune to
travel in her company.

She had received a report of his
being in the province of La Laguna,
concealed in one of the towns, so
thither she was bound to seduce him
back with her dyed frizzes.

Her fellow travelers had taken measures of
defense by keeping up among themselves a
lively conversation on any topic whatsoever. At
that moment the windings and turnings of the
river led them to talk about straightening the
channel and, as a matter of course, about the
port works. Ben-Zayb, the journalist with the
countenance of a friar, was disputing with a
young friar who in turn had the countenance of
an artilleryman.

Both were shouting, gesticulating, waving
their arms, spreading out their hands,
stamping their feet, talking of levels,
fish-corrals, the San Mateo River,2 of
cascos, of Indians, and so on, to the great
satisfaction of their listeners and the
undisguised disgust of an elderly
Franciscan, remarkably thin and withered,
and a handsome Dominican about whose
lips flitted constantly a scornful smile.

The thin Franciscan, understanding the
Dominican's smile, decided to intervene and
stop the argument. He was undoubtedly
respected, for with a wave of his hand he cut
short the speech of both at the moment when
the friar-artilleryman was talking about
experience and the journalist-friar about
scientists.

"Scientists, Ben-Zayb—do you know what they
are?" asked the Franciscan in a hollow voice,
scarcely stirring in his seat and making only a
faint gesture with his skinny hand. "Here you
have in the province a bridge, constructed by a
brother of ours, which was not completed
because the scientists, relying on their theories,
condemned it as weak and scarcely safe—yet
look, it is the bridge that has withstood all the
floods and earthquakes!"3

"That's it, puñales, that very thing, that was
exactly what I was going to say!"
exclaimed the friar-artilleryman, thumping
his fists down on the arms of his bamboo
chair. "That's it, that bridge and the
scientists! That was just what I was going
to mention, Padre Salvi—puñales!"

ГЛАВА 1

На верхней палубе

Sic itur ad astra.

Декабрьским утром пароход «Табо» с трудом
поднимался по извилистому руслу Пасига,
везя многочисленных пассажиров в
провинцию Лагуна. Это был пароход тяжёлой
постройки, почти круглый, как рыболовная
снасть табу, давшая ему имя, изрядно
грязноватый, несмотря на претензии на
белизну, величественный и важный в своей
неторопливой поступи.

В тех краях его любили искренне — быть
может, из-за тагальского названия, быть
может, потому что он нёс на себе
характерный отпечаток всего здешнего,
олицетворяя собою нечто вроде торжества
над прогрессом: пароход, который совсем не
пароход, организм косный, несовершенный,
но незыблемый, который, когда ему
вздумывалось выглядеть передовым, с
гордостью ограничивался тем, что давал
себе свежую окраску. Поистине, счастливый
пароход был Filipino до мозга костей!

Если бы кто-нибудь подошёл к делу с
достаточной снисходительностью, его можно
было бы даже принять за Корабль
Государства — ведь и он был построен под
надзором Преподобнейших и
Высокопреосвященных.…

Омытый светом утра, который заставлял
сверкать речную воду и шелестеть
прибрежные бамбуковые заросли под
налетающим ветерком, он движется вперёд
— белый силуэт, выбрасывающий клубы
дыма: Корабль Государства, как говорит
шутка, тоже не чужд курению! Свисток то и
дело пронзительно вскрикивает — хрипло и
повелительно, точно тиран, привыкший
управлять криком, так что никто на борту не
слышит собственных мыслей.

Он грозит всему, что встречается ему на
пути: то кажется, что вот-вот перемелет в
щепы саламбао — ненадёжные рыболовные
сооружения, которые в своих движениях
напоминают скелеты гигантов,
приветствующих допотопную черепаху; то он
стремительно несётся прямо на заросли
бамбука или на амфибийные постройки,
кариган — придорожные закусочные, что
среди гумамел и прочих цветов похожи на
нерешительных купальщиков, уже вошедших
ногами в воду, но никак не решающихся
прыгнуть совсем; иной раз, следуя каналу,
обозначенному в реке стволами деревьев, он
движется с довольным видом, пока
внезапный толчок не нарушит равновесие
пассажиров, — это он налетел на отмель, о
которой никто и не подозревал.

К тому же, коли сравнение с Кораблём
Государства ещё не полно — обратите
внимание на то, как размещены пассажиры.

На нижней палубе — смуглые лица и
чёрные головы: индейцы, китайцы,
метисы, втиснутые между тюками
товаров и ящиками; тогда как там, на
верхней палубе, под навесом,
защищающим от солнца, в удобных
креслах сидят несколько пассажиров,
одетых по-европейски, монахи и
чиновники, каждый с пуро в зубах, и
смотрят на пейзаж, будто не замечая
усилий капитана и матросов,
преодолевающих речные препятствия.

Капитан был человек добродушного вида, в
летах, старый моряк, который в молодости
бороздил куда более просторные моря, но
теперь на старости лет должен был
прилагать несравненно больше внимания,
осторожности и бдительности, чтобы
избегать опасностей пустяковых. И
опасности эти оставались теми же изо дня в
день: те же отмели, то же громоздкое тело
неповоротливого парохода, застрявшего в
тех же изгибах, что полная матрона в толчее.

Поэтому поминутно почтенному капитану
приходилось останавливаться, давать
задний ход, продвигаться на малой скорости,
посылая — то на правый борт, то на левый
— пятерых матросов с длинными
бамбуковыми шестами, чтобы те придавали
силу повороту, подсказанному рулём. Он был
похож на ветерана, который, проведя людей
через опасные походы, под старость стал
наставником капризного, непослушного и
ленивого мальчишки.

Донья Викторина, единственная дама в
европейской компании, могла бы
подтвердить, не ленив ли, не непослушен ли,
не капризен ли «Табо», — донья Викторина,
которая, неизменно нервическая, осыпала
бранью каски, банки, плоты из кокосовых
орехов, гребущих туземцев и даже прачек и
купальщиц, чьи смех и болтовня раздражали
её сверх всякой меры.

Да, «Табо» шёл бы прекрасно, не будь в реке
индейцев, не будь их в стране, — да если б
во всём мире не оставалось ни единого
индейца, — невзирая на то, что рулевые
были индейцами, матросы — индейцами,
машинисты — индейцами, девяносто девять
процентов пассажиров — индейцами, да и
она сама тоже была бы индеанкой, стоило
лишь стереть с неё румяна и снять
претенциозный наряд.

В то утро донья Викторина была раздражена
более обычного: спутники уделяли ей весьма
мало внимания, — что, впрочем, имело свои
основания. Посудите сами: тут были три
монаха, убеждённые, что мир пойдёт вспять
в тот самый день, когда они сделают хоть
один шаг вправо; неутомимый дон Кустодио,
мирно дремавший, довольный своими
прожектами; плодовитый писатель Бен-Саиб
(анаграмма Ибаньеса), полагавший, что
жители Манилы мыслят лишь потому, что он,
Бен-Саиб, является мыслителем; каноник
падре Ирене, украшавший духовенство
своим румяным, тщательно выбритым
лицом, над которым возвышал себя
великолепный еврейский нос, и шёлковой
сутаной изящного покроя с мелкими
пуговицами; наконец, богатый ювелир
Симоун, слывший советником и
вдохновителем всех действий его
превосходительства генерал-капитана, — и
вот, посудите сами, все эти столпы sine
quibus non страны восседали тут в приятной
беседе, мало сочувствуя
ренегатке-филиппинке, красящей волосы в
рыжий цвет! Разве не достаточно этого,
чтобы исчерпать терпение самой Иовы в
женском роде — прозвище, которое донья
Викторина всегда присваивала себе, когда
бывала кем-нибудь недовольна!

Плохое настроение сеньоры усиливалось
всякий раз, когда капитан кричал «Левый
борт!», «Правый борт!» матросам, спешно
хватавшим шесты и упиравшимся ими в
берег, — силой ног и плеч не давая пароходу
врезаться в берег в данном месте. При
подобных обстоятельствах можно было бы
сказать, что Корабль Государства из
черепахи превращался в краба всякий раз,
когда ему угрожала опасность.

— Но, капитан, почему ваши тупоголовые
рулевые не идут вот в ту сторону? —
спросила дама с великим негодованием.

— Потому что там очень мелко, сеньора, —
отвечал капитан невозмутимо, медленно
подмигивая одним глазом — привычка,
которую он выработал, точно говоря своим
словам на выходе: «Потише, потише!»

— Малый ход! Чёрт возьми, малый ход! — с
презрением запротестовала донья
Викторина. — Почему не полный?

— Потому что тогда мы поехали бы по тем
рисовым полям, сеньора, — ответил
невозмутимый капитан, поджимая губы в
сторону возделанных угодий и позволив себе
два осмотрительных подмигивания.

Эта донья Викторина была хорошо известна
в стране своими капризами и причудами. Её
нередко видели в свете, где её терпели,
когда она появлялась в обществе своей
племянницы Паулиты Гомес — очень
красивой и богатой сироты, чем-то вроде
опекунши которой она являлась.

В довольно зрелом возрасте она вышла
замуж за бедного человечка по имени дон
Тибурсио де Эспаданья и теперь несла на
себе пятнадцать лет супружеской жизни,
накладных локонов и полуевропейского
костюма, — ибо всё её честолюбие
сводилось к тому, чтобы европеизироваться.
Результатом этого стало то, что с
злополучного дня свадьбы она постепенно,
благодаря своим преступным стараниям, так
преобразила себя, что в настоящее время и
Катрфаж с Вирховым вместе взятые не
смогли бы указать, к какой из известных рас
её отнести.

Супруг её, переносивший с покорностью
факира все её причуды через столько лет
супружества, однажды в злополучный день
всё же пережил свой плохой час и отвесил ей
великолепный удар костылём. Изумление
мадам Иовы перед таким противоречием
характера сделало её нечувствительной к
непосредственному воздействию, и лишь
после того, как она пришла в себя от
изумления, а муж успел бежать, она
почувствовала боль и слегла на несколько
дней — к великому удовольствию Паулиты,
большой любительницы шуток и насмешек
над тёткой.

Что же до мужа, то он, ужаснувшись
нечестивости того, что казалось ему
чудовищным мужеубийством, обратился в
бегство — преследуемый семейными
фуриями (двумя псами и попугаем) — со
всей скоростью, какую позволяла его
хромота: прыгнул в первый попавшийся
экипаж, вскочил в первую встреченную им на
реке банку и, филиппинский Улисс, пустился
странствовать из города в город, из
провинции в провинцию, из острова в остров,
гонимый и преследуемый своей очкастой
Калипсо, которая изводила своей болтовнёй
всех, кому выпадало несчастье
путешествовать с нею.

До неё дошли слухи, что муж находится в
провинции Лагуна, скрытый в одном из
городков, — туда-то она и направлялась,
намереваясь соблазнить его обратно своими
крашеными локонами.

Попутчики приняли меры обороны,
поддерживая меж собой оживлённый
разговор о чём попало. В тот момент
излучины реки навели их на разговор о
спрямлении русла и, само собой
разумеется, о портовых работах.
Бен-Саиб, журналист с физиономией
монаха, спорил с молодым монахом, у
которого в свою очередь была
физиономия артиллериста.

Оба кричали, жестикулировали, размахивали
руками, растопыривали пальцы, топали
ногами, говорили об уровнях, рыбных
заграждениях, реке Сан-Матео, о каско, об
индейцах и прочем, — к великому
удовольствию слушателей и нескрываемому
недовольству пожилого францисканца —
замечательно худого и высохшего — и
красивого доминиканца, на чьих губах
неизменно блуждала презрительная улыбка.

Тощий францисканец, поняв улыбку
доминиканца, решил вмешаться и
остановить спор. Его, без сомнения,
уважали, ибо лёгким движением руки он
в один миг пресёк речь обоих — в ту
самую минуту, когда монах-артиллерист
рассуждал об опыте, а
журналист-монах — об учёных.

— Учёные, Бен-Саиб... знаете ли вы, что это
такое? — спросил францисканец глухим
голосом, едва шевелясь в кресле и делая
лёгкий жест своей сухой рукой. — Вот, в
провинции есть мост, выстроенный нашим
братом, — его не достроили, потому что
учёные, полагаясь на свои теории, признали
его слабым и почти ненадёжным, — но
взгляните: этот мост выдержал все
наводнения и землетрясения!

— Вот именно, пуньялес, именно то, то
самое, что я и собирался сказать! —
воскликнул монах-артиллерист, хлопая
кулаками по подлокотникам бамбукового
кресла. — Вот именно — тот мост и учёные!
Я как раз и собирался это упомянуть, падре
Салви — пуньялес!

1/2555