The War of the Worlds by H. G. (Herbert George) Wells

The War of the Worlds

by H. G. Wells

'But who shall dwell in these worlds if they be
inhabited?

. . . Are we or they Lords
of the World? . . . And

how are all things made for man?'

KEPLER (quoted in The Anatomy of
Melancholy)

BOOK ONE

THE COMING OF THE MARTIANS

CHAPTER 1

THE EVE OF THE WAR.

No one would have believed in the last
years of the nineteenth century that this
world was being watched keenly and
closely by intelligences greater than man's
and yet as mortal as his own; that as men
busied themselves about their various
concerns they were scrutinised and studied,
perhaps almost as narrowly as a man with a
microscope might scrutinise the transient
creatures that swarm and multiply in a drop
of water. With infinite complacency men
went to and fro over this globe about their
little affairs, serene in their assurance of
their empire over matter.

It is possible that the infusoria
under the microscope do the
same. No one gave a thought to
the older worlds of space as
sources of human danger, or
thought of them only to dismiss
the idea of life upon them as
impossible or improbable. It is
curious to recall some of the
mental habits of those departed
days. At most terrestrial men
fancied there might be other men
upon Mars, perhaps inferior to
themselves and ready to welcome
a missionary enterprise.

Yet across the gulf of space,
minds that are to our minds as
ours are to those of the beasts
that perish, intellects vast and
cool and unsympathetic, regarded
this earth with envious eyes, and
slowly and surely drew their plans
against us. And early in the
twentieth century came the great
disillusionment.

The planet Mars, I scarcely need
remind the reader, revolves about
the sun at a mean distance of
140,000,000 miles, and the light and
heat it receives from the sun is
barely half of that received by this
world. It must be, if the nebular
hypothesis has any truth, older than
our world; and long before this earth
ceased to be molten, life upon its
surface must have begun its course.
The fact that it is scarcely one
seventh of the volume of the earth
must have accelerated its cooling to
the temperature at which life could
begin. It has air and water and all
that is necessary for the support of
animated existence.

Yet so vain is man, and so blinded
by his vanity, that no writer, up to the
very end of the nineteenth century,
expressed any idea that intelligent
life might have developed there far,
or indeed at all, beyond its earthly
level. Nor was it generally
understood that since Mars is older
than our earth, with scarcely a
quarter of the superficial area and
remoter from the sun, it necessarily
follows that it is not only more distant
from time's beginning but nearer its
end.

The secular cooling that must someday
overtake our planet has already gone
far indeed with our neighbour. Its
physical condition is still largely a
mystery, but we know now that even in
its equatorial region the midday
temperature barely approaches that of
our coldest winter. Its air is much more
attenuated than ours, its oceans have
shrunk until they cover but a third of its
surface, and as its slow seasons
change huge snowcaps gather and
melt about either pole and periodically
inundate its temperate zones.

That last stage of exhaustion, which to us
is still incredibly remote, has become a
present-day problem for the inhabitants of
Mars. The immediate pressure of
necessity has brightened their intellects,
enlarged their powers, and hardened their
hearts.

And looking across space with
instruments, and intelligences such as
we have scarcely dreamed of, they see,
at its nearest distance only 35,000,000
of miles sunward of them, a morning
star of hope, our own warmer planet,
green with vegetation and grey with
water, with a cloudy atmosphere
eloquent of fertility, with glimpses
through its drifting cloud wisps of broad
stretches of populous country and
narrow, navy-crowded seas.

And we men, the creatures who inhabit
this earth, must be to them at least as
alien and lowly as are the monkeys and
lemurs to us. The intellectual side of man
already admits that life is an incessant
struggle for existence, and it would seem
that this too is the belief of the minds upon
Mars. Their world is far gone in its cooling
and this world is still crowded with life, but
crowded only with what they regard as
inferior animals. To carry warfare sunward
is, indeed, their only escape from the
destruction that, generation after
generation, creeps upon them.

And before we judge of them too harshly
we must remember what ruthless and
utter destruction our own species has
wrought, not only upon animals, such as
the vanished bison and the dodo, but
upon its inferior races. The Tasmanians,
in spite of their human likeness, were
entirely swept out of existence in a war of
extermination waged by European
immigrants, in the space of fifty years.
Are we such apostles of mercy as to
complain if the Martians warred in the
same spirit?

The Martians seem to have calculated
their descent with amazing subtlety—their
mathematical learning is evidently far in
excess of ours—and to have carried out
their preparations with a well-nigh perfect
unanimity. Had our instruments permitted
it, we might have seen the gathering
trouble far back in the nineteenth century.
Men like Schiaparelli watched the red
planet—it is odd, by-the-bye, that for
countless centuries Mars has been the
star of war—but failed to interpret the
fluctuating appearances of the markings
they mapped so well. All that time the
Martians must have been getting ready.

During the opposition of 1894 a
great light was seen on the
illuminated part of the disk, first at
the Lick Observatory, then by
Perrotin of Nice, and then by other
observers. English readers heard of
it first in the issue of Nature dated
August 2. I am inclined to think that
this blaze may have been the
casting of the huge gun, in the vast
pit sunk into their planet, from which
their shots were fired at us. Peculiar
markings, as yet unexplained, were
seen near the site of that outbreak
during the next two oppositions.

The storm burst upon us six years ago
now. As Mars approached opposition,
Lavelle of Java set the wires of the
astronomical exchange palpitating with
the amazing intelligence of a huge
outbreak of incandescent gas upon the
planet. It had occurred towards midnight
of the twelfth; and the spectroscope, to
which he had at once resorted, indicated
a mass of flaming gas, chiefly hydrogen,
moving with an enormous velocity
towards this earth. This jet of fire had
become invisible about a quarter past
twelve. He compared it to a colossal puff
of flame suddenly and violently squirted
out of the planet, "as flaming gases
rushed out of a gun."

A singularly appropriate phrase it proved.
Yet the next day there was nothing of this
in the papers except a little note in the
Daily Telegraph, and the world went in
ignorance of one of the gravest dangers
that ever threatened the human race. I
might not have heard of the eruption at all
had I not met Ogilvy, the well-known
astronomer, at Ottershaw. He was
immensely excited at the news, and in the
excess of his feelings invited me up to
take a turn with him that night in a scrutiny
of the red planet.

In spite of all that has happened since, I still
remember that vigil very distinctly: the black and
silent observatory, the shadowed lantern
throwing a feeble glow upon the floor in the
corner, the steady ticking of the clockwork of the
telescope, the little slit in the roof—an oblong
profundity with the stardust streaked across it.
Ogilvy moved about, invisible but audible.
Looking through the telescope, one saw a circle
of deep blue and the little round planet
swimming in the field.

It seemed such a little thing, so
bright and small and still, faintly
marked with transverse stripes, and
slightly flattened from the perfect
round. But so little it was, so silvery
warm—a pin's head of light! It was
as if it quivered, but really this was
the telescope vibrating with the
activity of the clockwork that kept the
planet in view.

As I watched, the planet seemed to
grow larger and smaller and to
advance and recede, but that was
simply that my eye was tired. Forty
millions of miles it was from
us—more than forty millions of miles
of void. Few people realise the
immensity of vacancy in which the
dust of the material universe swimiss

Near it in the field, I remember, were
three faint points of light, three telescopic
stars infinitely remote, and all around it
was the unfathomable darkness of empty
space. You know how that blackness
looks on a frosty starlight night. In a
telescope it seems far profounder. And
invisible to me because it was so remote
and small, flying swiftly and steadily
towards me across that incredible
distance, drawing nearer every minute by
so many thousands of miles, came the
Thing they were sending us, the Thing
that was to bring so much struggle and
calamity and death to the earth. I never
dreamed of it then as I watched; no one
on earth dreamed of that unerring
missile.

That night, too, there was another jetting out of
gas from the distant planet. I saw it. A reddish
flash at the edge, the slightest projection of the
outline just as the chronometer struck
midnight; and at that I told Ogilvy and he took
my place. The night was warm and I was
thirsty, and I went stretching my legs clumsily
and feeling my way in the darkness, to the little
table where the siphon stood, while Ogilvy
exclaimed at the streamer of gas that came out
towards us.

That night another invisible missile started
on its way to the earth from Mars, just a
second or so under twenty-four hours after
the first one. I remember how I sat on the
table there in the blackness, with patches
of green and crimson swimming before my
eyes. I wished I had a light to smoke by,
little suspecting the meaning of the minute
gleam I had seen and all that it would
presently bring me. Ogilvy watched till
one, and then gave it up; and we lit the
lantern and walked over to his house.
Down below in the darkness were
Ottershaw and Chertsey and all their
hundreds of people, sleeping in peace.

Война миров

Герберт Джордж Уэллс

«Но кто будет обитать в этих мирах, если они
населены?

. . . Мы ли или они — властелины мира? . . .
И

как всё сотворено для человека?»

КЕПЛЕР (цит. по «Анатомии
меланхолии»)

КНИГА ПЕРВАЯ

ПРИШЕСТВИЕ МАРСИАН

ГЛАВА 1

НАКАНУНЕ ВОЙНЫ.

Никто не поверил бы в последние годы
девятнадцатого века, что наш мир
пристально и неусыпно наблюдают
существа, превосходящие человека разумом,
но столь же смертные, как и он; что, пока
люди суетились по своим делам, их изучали
и исследовали, пожалуй, столь же
тщательно, как человек с микроскопом
изучает мимолётных существ, копошащихся
и множащихся в капле воды. В
самодовольном спокойствии люди сновали
по всему земному шару, занятые своими
мелкими делами, уверенные в своей власти
над природой.

Вполне возможно, что инфузории под
микроскопом ведут себя точно так же.
Никому не приходило в голову думать о
других, более старых мирах в пространстве
как об источниках опасности для
человечества, а если и думали, то лишь
затем, чтобы тотчас отмахнуться от мысли о
существовании там жизни как невозможной
или неправдоподобной. Любопытно
вспомнить некоторые умственные привычки
тех канувших в прошлое дней. В лучшем
случае земные люди допускали, что на
Марсе могут быть другие люди, быть может,
более примитивные и готовые с радостью
принять миссионеров.

Однако же по ту сторону пропасти мирового
пространства умы, стоящие к нашим умам в
том же отношении, в каком наши умы стоят к
умам погибающих животных, — умы
необъятные, хладнокровные и безжалостные
— смотрели на Землю завистливыми
взорами и неторопливо, но верно строили
свои планы против нас. И в начале
двадцатого века разразилось великое
разочарование.

Планета Марс, едва ли нужно напоминать
читателю, вращается вокруг Солнца на
среднем расстоянии 140 000 000 миль, и
свет и тепло, получаемые ею от Солнца,
составляют едва ли половину того, что
получает наш мир. По всей видимости, если
гипотеза туманностей справедлива, Марс
старше нашей Земли; и задолго до того, как
наша планета перестала быть
расплавленной, жизнь на его поверхности
уже должна была начать свой путь. Тот факт,
что объём Марса составляет едва ли
седьмую часть объёма Земли, должен был
ускорить его охлаждение до той
температуры, при которой могла зародиться
жизнь. Там есть воздух и вода, и всё
необходимое для поддержания
одушевлённого существования.

И всё же человек так тщеславен и так
ослеплён своим тщеславием, что ни один
писатель вплоть до самого конца
девятнадцатого века не высказал мысли о
том, что разумная жизнь могла развиться там
значительно дальше земной или вообще
хоть сколько-нибудь выше её уровня.
Равным образом не было общепринятым и
понимание того, что поскольку Марс старше
нашей Земли, с площадью поверхности едва
ли в четверть нашей и более удалённый от
Солнца, из этого неизбежно следует, что он
не только дальше от начала времён, но и
ближе к своему концу.

Постепенное охлаждение, которое
когда-нибудь настигнет и нашу планету, уже
зашло весьма далеко у нашего соседа.
Физические условия там по большей части
остаются загадкой, но мы знаем теперь, что
даже в экваториальных районах полуденная
температура едва достигает температуры
нашей суровой зимы. Воздух там
значительно разрежённее нашего, океаны
сократились настолько, что покрывают лишь
треть поверхности, и по мере смены
медлительных сезонов огромные снежные
шапки собираются и тают у обоих полюсов,
периодически затопляя умеренные зоны.

Последняя стадия истощения, которая для
нас представляется ещё невообразимо
далёкой, для обитателей Марса стала
насущной проблемой сегодняшнего дня.
Непосредственное давление необходимости
обострило их разум, расширило их
возможности и ожесточило их сердца.

И вот, глядя в пространство с помощью
инструментов и разума, каких мы едва ли
могли себе представить, они видят — на
расстоянии лишь в 35 000 000 миль к Солнцу
от себя — утреннюю звезду надежды: нашу
более тёплую планету, зелёную от
растительности и серую от воды, с облачной
атмосферой, красноречиво
свидетельствующей о плодородии, с
мелькающими сквозь клочья облаков
широкими просторами населённых стран и
узкими, кишащими судами морями.

А мы, люди, населяющие Землю, должны
быть для них по меньшей мере столь же
чужды и ничтожны, как для нас — обезьяны и
лемуры. Человеческий разум уже признаёт,
что жизнь — это непрекращающаяся борьба
за существование, и похоже, что это же
убеждение разделяют умы на Марсе. Их мир
далеко зашёл в своём охлаждении, а наш
мир ещё полон жизни — но только той,
которую они считают низшими животными.
Нести войну к Солнцу — это и впрямь
единственный их выход из гибели, что из
поколения в поколение подступает к ним всё
ближе.

И прежде чем судить их слишком сурово, мы
должны вспомнить, сколь беспощадное и
полное истребление производил наш
собственный вид — не только среди
животных, как исчезнувший бизон и дронт, но
и среди низших человеческих рас.
Тасманийцы, невзирая на своё сходство с
людьми, были полностью уничтожены в
истребительной войне, которую вели с ними
европейские переселенцы на протяжении
пятидесяти лет. Вправе ли мы, такие
апостолы милосердия, жаловаться, если
марсиане воевали в том же духе?

Марсиане, по-видимому, рассчитали своё
вторжение с изумительной тонкостью — их
математические познания, очевидно,
намного превосходят наши — и вели свои
приготовления с почти совершенным
единодушием. Позволь нам наши
инструменты, мы могли бы заметить
надвигавшуюся беду ещё в девятнадцатом
веке. Такие люди, как Скиапарелли, следили
за красной планетой — любопытно, кстати,
что на протяжении бесчисленных столетий
Марс был звездой войны, — но не сумели
истолковать переменчивые очертания
начертанных ими отметин. Всё это время
марсиане, должно быть, готовились.

В период противостояния 1894 года на
освещённой части диска было замечено
яркое свечение — сначала в Ликской
обсерватории, затем Перротэном из Ниццы,
а потом и другими наблюдателями.
Английские читатели узнали об этом
первыми из номера журнала «Nature» от 2
августа. Я склонен думать, что эта вспышка
могла быть отливкой огромной пушки в
исполинском котловане на поверхности их
планеты, из которого они и производили по
нам выстрелы. В ближайшие два
противостояния вблизи места этой вспышки
были замечены необычные отметины, до сих
пор не получившие объяснения.

Буря обрушилась на нас шесть лет назад.
Когда Марс приближался к противостоянию,
Лавель с Явы взбудоражил провода
астрономической службы потрясающим
известием о гигантском выбросе
раскалённого газа на планете. Это
произошло около полуночи двенадцатого
числа; спектроскоп, к которому он тотчас
прибегнул, показал массу пылающего газа,
преимущественно водорода, движущегося с
огромной скоростью в сторону Земли. Этот
огненный столб стал невидим
приблизительно в четверть первого ночи.
Лавель сравнил его с исполинским клубом
пламени, внезапно и с силой вырвавшегося
из планеты «так же, как пылающие газы
вырываются из пушки».

Это сравнение оказалось на редкость
метким. Однако на следующий день в газетах
не было ничего об этом, кроме коротенькой
заметки в «Daily Telegraph», и мир пребывал
в неведении об одной из самых грозных
опасностей, когда-либо угрожавших
человечеству. Я мог бы и вовсе не узнать об
извержении, если бы не встретил Огилви,
известного астронома, в Оттершоу. Он был
чрезвычайно взволнован этим известием и в
порыве своих чувств пригласил меня
провести ту ночь вместе с ним в наблюдении
за красной планетой.

Несмотря на всё, что произошло с тех пор, я
хорошо помню то бдение: тёмная,
безмолвная обсерватория, прикрытый
фонарь, бросающий слабый свет на пол в
углу, мерное тиканье часового механизма
телескопа, узкая щель в крыше —
продолговатая бездна, пересечённая
полосой звёздной пыли. Огилви двигался в
темноте — невидимый, но слышимый. Глядя
в телескоп, видишь синий круг и маленькую
круглую планету, плывущую в поле зрения.

Она казалась такой маленькой, такой яркой,
тихой и недвижной, едва заметно
расчерченной поперечными полосами и чуть
сплюснутой в сравнении с правильным
шаром. Но такой маленькой, такой
серебристо-тёплой — булавочная головка
света! Казалось, она подрагивает, но в
действительности это вибрировал телескоп
под действием часового механизма,
удерживавшего планету в поле зрения.

Пока я смотрел, планета, казалось, то
увеличивалась, то уменьшалась, то
приближалась, то удалялась — но это просто
устали глаза. Сорок миллионов миль
отделяли её от нас — более сорока
миллионов миль пустоты. Немногие
осознают безбрежность пространства, в
котором плывёт пыль материальной
вселенной.

Рядом с ней в поле зрения я помню три едва
мерцавшие точки света — три звезды,
видимые только в телескоп, бесконечно
далёкие, — и вокруг непроглядная тьма
пустого пространства. Вы знаете, какой
чёрной бывает эта тьма в ясную морозную
ночь со звёздами. В телескоп она кажется
ещё глубже. И невидимая мне — слишком
далёкая и маленькая — неслась ко мне
стремительно и прямо через эту
невероятную пустоту, с каждой минутой
приближаясь на тысячи миль, та Вещь,
которую они посылали нам, Вещь, которой
суждено было принести на Землю столько
страданий, бедствий и смерти. Я и не думал
об этом тогда, глядя в телескоп; никто на
Земле не догадывался об этом
неотвратимом снаряде.

В ту ночь тоже было ещё одно извержение
газа на далёкой планете. Я видел его.
Красноватая вспышка у края, едва заметный
выступ на контуре — как раз когда хронометр
пробил полночь; я сказал об этом Огилви, и
он занял моё место. Ночь была тёплой, я
почувствовал жажду и пошёл, вытянув ноги и
ощупью пробираясь в темноте, к маленькому
столику, где стоял сифон, пока Огилви
восклицал, глядя на струю газа,
устремившуюся к нам.

В ту ночь ещё один невидимый снаряд
отправился с Марса к Земле — ровно на
секунду-другую меньше чем через двадцать
четыре часа после первого. Помню, как я
сидел на столике там, в темноте, с
мелькавшими перед глазами зелёными и
багровыми пятнами. Мне хотелось огня,
чтобы закурить, — я и не подозревал
значения крошечного огня, который видел, и
всего, что он сулил мне в будущем. Огилви
наблюдал до часу ночи, а затем бросил
наблюдение; мы зажгли фонарь и пошли к
нему домой. Там внизу, в темноте, лежали
Оттершоу и Чертси со всеми своими сотнями
жителей, спящих в мире.

1/1113