The Turn of the Screw by Henry James

The Turn of the Screw

by Henry James

THE TURN OF THE SCREW

The story had held us, round the fire,
sufficiently breathless, but except the
obvious remark that it was
gruesome, as, on Christmas Eve in
an old house, a strange tale should
essentially be, I remember no
comment uttered till somebody
happened to say that it was the only
case he had met in which such a
visitation had fallen on a child.

The case, I may mention, was that of an
apparition in just such an old house as had
gathered us for the occasion—an
appearance, of a dreadful kind, to a little boy
sleeping in the room with his mother and
waking her up in the terror of it; waking her
not to dissipate his dread and soothe him to
sleep again, but to encounter also, herself,
before she had succeeded in doing so, the
same sight that had shaken him. It was this
observation that drew from Douglas—not
immediately, but later in the evening—a reply
that had the interesting consequence to
which I call attention.

Someone else told a story not particularly
effective, which I saw he was not
following. This I took for a sign that he had
himself something to produce and that we
should only have to wait. We waited in fact
till two nights later; but that same evening,
before we scattered, he brought out what
was in his mind.

"I quite agree—in regard to Griffin's
ghost, or whatever it was—that its
appearing first to the little boy, at so
tender an age, adds a particular touch.
But it's not the first occurrence of its
charming kind that I know to have
involved a child. If the child gives the
effect another turn of the screw, what
do you say to two children—?"

"We say, of course," somebody exclaimed, "that
they give two turns! Also that we want to hear
about them."

I can see Douglas there before the fire, to
which he had got up to present his back,
looking down at his interlocutor with his
hands in his pockets. "Nobody but me, till
now, has ever heard. It's quite too
horrible." This, naturally, was declared by
several voices to give the thing the utmost
price, and our friend, with quiet art,
prepared his triumph by turning his eyes
over the rest of us and going on: "It's
beyond everything. Nothing at all that I
know touches it."

"For sheer terror?" I
remember asking.

He seemed to say it was not so simple as
that; to be really at a loss how to qualify it.
He passed his hand over his eyes, made a
little wincing grimace. "For
dreadful—dreadfulness!"

"Oh, how delicious!" cried
one of the women.

He took no notice of her; he looked
at me, but as if, instead of me, he
saw what he spoke of. "For general
uncanny ugliness and horror and
pain."

"Well then," I said, "just sit right down and
begin."

He turned round to the fire, gave a kick to
a log, watched it an instant. Then as he
faced us again: "I can't begin. I shall have
to send to town." There was a unanimous
groan at this, and much reproach; after
which, in his preoccupied way, he
explained. "The story's written. It's in a
locked drawer—it has not been out for
years. I could write to my man and enclose
the key; he could send down the packet as
he finds it." It was to me in particular that
he appeared to propound this—appeared
almost to appeal for aid not to hesitate.

He had broken a thickness of ice, the
formation of many a winter; had had his
reasons for a long silence. The others
resented postponement, but it was just his
scruples that charmed me. I adjured him to
write by the first post and to agree with us
for an early hearing; then I asked him if the
experience in question had been his own.
To this his answer was prompt. "Oh, thank
God, no!"

"And is the record yours? You took the thing
down?"

"Nothing but the impression. I took
that here"—he tapped his heart. "I've
never lost it."

"Then your manuscript—?"

"Is in old, faded ink, and in the most
beautiful hand." He hung fire again. "A
woman's. She has been dead these twenty
years. She sent me the pages in question
before she died." They were all listening
now, and of course there was somebody to
be arch, or at any rate to draw the
inference. But if he put the inference by
without a smile it was also without irritation.
"She was a most charming person, but she
was ten years older than I. She was my
sister's governess," he quietly said. "She
was the most agreeable woman I've ever
known in her position; she would have been
worthy of any whatever.

It was long ago, and this episode was long
before. I was at Trinity, and I found her at
home on my coming down the second
summer. I was much there that year—it was
a beautiful one; and we had, in her off- hours,
some strolls and talks in the garden—talks in
which she struck me as awfully clever and
nice. Oh yes; don't grin: I liked her extremely
and am glad to this day to think she liked me,
too. If she hadn't she wouldn't have told me.
She had never told anyone. It wasn't simply
that she said so, but that I knew she hadn't. I
was sure; I could see. You'll easily judge why
when you hear."

"Because the thing had been such a scare?"

He continued to fix me.
"You'll easily judge," he
repeated: "you will."

I fixed him, too. "I see.
She was in love."

He laughed for the first time. "You are
acute. Yes, she was in love. That is,
she had been. That came out—she
couldn't tell her story without its coming
out. I saw it, and she saw I saw it; but
neither of us spoke of it. I remember the
time and the place—the corner of the
lawn, the shade of the great beeches
and the long, hot summer afternoon. It
wasn't a scene for a shudder; but oh—!"
He quitted the fire and dropped back
into his chair.

"You'll receive the packet Thursday morning?" I
inquired.

"Probably not till the second post."

"Well then; after dinner—"

"You'll all meet me here?" He looked us round
again. "Isn't anybody going?" It was almost the
tone of hope.

"Everybody will stay!"

Поворот винта

Генри Джеймс

ПОВОРОТ ВИНТА

История держала нас у камина затаив
дыхание, и, если не считать очевидного
замечания о том, что она жуткая — как и
должна быть странная история, рассказанная
в канун Рождества в старом доме, — я не
припомню ни одного слова, произнесённого
кем-либо, пока один из гостей не заметил
вскользь, что это единственный известный
ему случай, когда подобное явление
настигло ребёнка.

Речь шла, должна я пояснить, о привидении
в том самом старом доме, который собрал
нас по этому случаю, — о явлении ужасного
рода маленькому мальчику, спавшему в
одной комнате с матерью и разбудившему её
своим страхом: разбудившему не затем,
чтобы она рассеяла его дрожь и снова
усыпила его, но чтобы она сама, прежде чем
успела это сделать, увидела то же, что
потрясло его. Именно это замечание
вызвало у Дугласа — не сразу, а позднее
вечером — ответ, повлёкший за собой те
интересные последствия, о которых я и хочу
рассказать.

Кто-то другой поведал историю, не особенно
впечатляющую, — я видела, что он её не
слушает. Это я приняла за знак того, что у
него самого есть что предложить и нам
остаётся лишь подождать. В самом деле, мы
ждали ещё две ночи; но в тот же вечер,
прежде чем компания разошлась, он
высказал то, что было у него на уме.

— Я вполне согласен — что касается
призрака Гриффина, или кем он там был, —
что его первое появление именно
маленькому мальчику, в столь нежном
возрасте, придаёт этому особый привкус. Но
это не первый случай подобного рода,
который я знаю, где замешан ребёнок. Если
ребёнок даёт ещё один поворот винта, что
вы скажете о двух детях?

— Мы скажем, само собой, — воскликнул
кто-то, — что они дают два поворота! И ещё
что мы хотим о них услышать.

Я вижу его как сейчас — стоящим у камина, к
которому он поднялся спиной, глядящим
сверху вниз на своего собеседника, с руками
в карманах. — Никто, кроме меня, до сих пор
не слышал этого. Это нечто совершенно
ужасное. — Это, само собой, было
объявлено несколькими голосами высшей
рекомендацией, и наш приятель, со
спокойным искусством, приготовил свой
триумф, обведя взглядом остальных из нас и
продолжая: — Это за пределами всего.
Ничего похожего я не знаю.

— По части чистого ужаса? — помню,
спросила я.

Казалось, он хотел сказать, что всё не так
просто; что ему и вправду затруднительно
это определить. Он провёл рукой по глазам,
сделал лёгкую болезненную гримасу. — По
части ужасного — ужасности!

— О, как восхитительно! — воскликнула одна
из дам.

Он не обратил на неё внимания; он смотрел
на меня, но так, словно вместо меня видел
то, о чём говорил. — По части общей
сверхъестественной мерзости, ужаса и
страдания.

— Что ж, — сказала я, — присядьте прямо
сейчас и начинайте.

Он повернулся к камину, поддел ногой
полено, секунду смотрел на него. Затем,
снова повернувшись к нам: — Я не могу
начать. Мне придётся послать в город. — Это
вызвало единодушный стон и немало
упрёков; после чего, своим рассеянным
манером, он объяснил. — История записана.
Она в запертом ящике — не выходила оттуда
годами. Я могу написать своему человеку,
вложить ключ; он пришлёт пакет, каким
найдёт его. — Казалось, он обращается с
этим особо ко мне — почти что взывает к
поддержке, прося не колебаться.

Он проломил лёд, намёрзший за многие
зимы; у него были причины для долгого
молчания. Остальные досадовали на
промедление, но именно его щепетильность
очаровала меня. Я умолила его написать с
первой же почтой и условиться с нами о
скором чтении; затем спросила, не был ли он
сам участником того, о чём идёт речь. На это
его ответ был незамедлителен. — О, слава
богу, нет!

— А запись ваша? Вы
записали всё это?

— Только впечатление. Его я взял вот здесь,
— он прижал ладонь к сердцу. — Я никогда
его не теряю.

— Тогда ваша рукопись?..

— Написана старыми выцветшими
чернилами, красивейшим почерком. — Он
снова замолчал. — Женским. Она умерла
лет двадцать назад. Она прислала мне эти
страницы перед смертью. — Все слушали
теперь, и, разумеется, нашёлся кто-то
готовый к игривости или по меньшей мере к
выводам. Но если он отклонил этот вывод
без улыбки, то и без раздражения. — Это
была очаровательнейшая особа, но она
была на десять лет старше меня. Она была
гувернанткой у моей сестры, — тихо
произнёс он. — Она была самой приятной
женщиной из всех, кого я знал на этом месте;
она была бы достойна любого другого.

Это было давно, а тот эпизод ещё раньше. Я
учился в Тринити и застал её дома, приехав
на второе лето. Я часто бывал там в тот год
— год был прекрасный; и мы проводили в её
свободные часы прогулки и беседы в саду —
беседы, в которых она казалась мне
чрезвычайно умной и милой. О да; не
ухмыляйтесь: она мне очень нравилась, и я
по сей день рад думать, что и я ей тоже. Не
нравился бы — она бы не рассказала. Она не
говорила об этом никому. Дело не только в
том, что она так говорила, — я знал, что не
рассказывала. Я был уверен; я чувствовал.
Вы легко поймёте почему, когда услышите.

— Потому что всё это так её напугало?

Он продолжал смотреть на меня пристально.
— Вы легко поймёте, — повторил он. —
Поймёте.

Я тоже пристально смотрела на него. —
Понимаю. Она была влюблена.

Он засмеялся впервые. — Вы
проницательны. Да, она была влюблена. То
есть она была влюблена раньше. Это вышло
наружу — она не могла рассказывать свою
историю, не дав этому выйти. Я это видел, и
она видела, что я видел; но никто из нас не
говорил об этом. Я помню время и место —
угол лужайки, тень высоких буков и долгий
жаркий летний полдень. Это была не
обстановка для содрогания, но о!.. — Он
поднялся с места у камина и опустился
обратно в кресло.

— Вы получите пакет в четверг утром? —
спросила я.

— Вероятно, не раньше второй почты.

— Ну тогда, после ужина…

— Вы все встретитесь здесь? — Он снова
обвёл нас взглядом. — Неужели кто-то
уезжает? — Почти с надеждой в голосе.

— Все останутся!

1/1034