Поворот винта
Генри Джеймс
ПОВОРОТ ВИНТА
История держала нас у камина затаив
дыхание, и, если не считать очевидного
замечания о том, что она жуткая — как и
должна быть странная история, рассказанная
в канун Рождества в старом доме, — я не
припомню ни одного слова, произнесённого
кем-либо, пока один из гостей не заметил
вскользь, что это единственный известный
ему случай, когда подобное явление
настигло ребёнка.
Речь шла, должна я пояснить, о привидении
в том самом старом доме, который собрал
нас по этому случаю, — о явлении ужасного
рода маленькому мальчику, спавшему в
одной комнате с матерью и разбудившему её
своим страхом: разбудившему не затем,
чтобы она рассеяла его дрожь и снова
усыпила его, но чтобы она сама, прежде чем
успела это сделать, увидела то же, что
потрясло его. Именно это замечание
вызвало у Дугласа — не сразу, а позднее
вечером — ответ, повлёкший за собой те
интересные последствия, о которых я и хочу
рассказать.
Кто-то другой поведал историю, не особенно
впечатляющую, — я видела, что он её не
слушает. Это я приняла за знак того, что у
него самого есть что предложить и нам
остаётся лишь подождать. В самом деле, мы
ждали ещё две ночи; но в тот же вечер,
прежде чем компания разошлась, он
высказал то, что было у него на уме.
— Я вполне согласен — что касается
призрака Гриффина, или кем он там был, —
что его первое появление именно
маленькому мальчику, в столь нежном
возрасте, придаёт этому особый привкус. Но
это не первый случай подобного рода,
который я знаю, где замешан ребёнок. Если
ребёнок даёт ещё один поворот винта, что
вы скажете о двух детях?
— Мы скажем, само собой, — воскликнул
кто-то, — что они дают два поворота! И ещё
что мы хотим о них услышать.
Я вижу его как сейчас — стоящим у камина, к
которому он поднялся спиной, глядящим
сверху вниз на своего собеседника, с руками
в карманах. — Никто, кроме меня, до сих пор
не слышал этого. Это нечто совершенно
ужасное. — Это, само собой, было
объявлено несколькими голосами высшей
рекомендацией, и наш приятель, со
спокойным искусством, приготовил свой
триумф, обведя взглядом остальных из нас и
продолжая: — Это за пределами всего.
Ничего похожего я не знаю.
— По части чистого ужаса? — помню,
спросила я.
Казалось, он хотел сказать, что всё не так
просто; что ему и вправду затруднительно
это определить. Он провёл рукой по глазам,
сделал лёгкую болезненную гримасу. — По
части ужасного — ужасности!
— О, как восхитительно! — воскликнула одна
из дам.
Он не обратил на неё внимания; он смотрел
на меня, но так, словно вместо меня видел
то, о чём говорил. — По части общей
сверхъестественной мерзости, ужаса и
страдания.
— Что ж, — сказала я, — присядьте прямо
сейчас и начинайте.
Он повернулся к камину, поддел ногой
полено, секунду смотрел на него. Затем,
снова повернувшись к нам: — Я не могу
начать. Мне придётся послать в город. — Это
вызвало единодушный стон и немало
упрёков; после чего, своим рассеянным
манером, он объяснил. — История записана.
Она в запертом ящике — не выходила оттуда
годами. Я могу написать своему человеку,
вложить ключ; он пришлёт пакет, каким
найдёт его. — Казалось, он обращается с
этим особо ко мне — почти что взывает к
поддержке, прося не колебаться.
Он проломил лёд, намёрзший за многие
зимы; у него были причины для долгого
молчания. Остальные досадовали на
промедление, но именно его щепетильность
очаровала меня. Я умолила его написать с
первой же почтой и условиться с нами о
скором чтении; затем спросила, не был ли он
сам участником того, о чём идёт речь. На это
его ответ был незамедлителен. — О, слава
богу, нет!
— А запись ваша? Вы
записали всё это?
— Только впечатление. Его я взял вот здесь,
— он прижал ладонь к сердцу. — Я никогда
его не теряю.
— Тогда ваша рукопись?..
— Написана старыми выцветшими
чернилами, красивейшим почерком. — Он
снова замолчал. — Женским. Она умерла
лет двадцать назад. Она прислала мне эти
страницы перед смертью. — Все слушали
теперь, и, разумеется, нашёлся кто-то
готовый к игривости или по меньшей мере к
выводам. Но если он отклонил этот вывод
без улыбки, то и без раздражения. — Это
была очаровательнейшая особа, но она
была на десять лет старше меня. Она была
гувернанткой у моей сестры, — тихо
произнёс он. — Она была самой приятной
женщиной из всех, кого я знал на этом месте;
она была бы достойна любого другого.
Это было давно, а тот эпизод ещё раньше. Я
учился в Тринити и застал её дома, приехав
на второе лето. Я часто бывал там в тот год
— год был прекрасный; и мы проводили в её
свободные часы прогулки и беседы в саду —
беседы, в которых она казалась мне
чрезвычайно умной и милой. О да; не
ухмыляйтесь: она мне очень нравилась, и я
по сей день рад думать, что и я ей тоже. Не
нравился бы — она бы не рассказала. Она не
говорила об этом никому. Дело не только в
том, что она так говорила, — я знал, что не
рассказывала. Я был уверен; я чувствовал.
Вы легко поймёте почему, когда услышите.
— Потому что всё это так её напугало?
Он продолжал смотреть на меня пристально.
— Вы легко поймёте, — повторил он. —
Поймёте.
Я тоже пристально смотрела на него. —
Понимаю. Она была влюблена.
Он засмеялся впервые. — Вы
проницательны. Да, она была влюблена. То
есть она была влюблена раньше. Это вышло
наружу — она не могла рассказывать свою
историю, не дав этому выйти. Я это видел, и
она видела, что я видел; но никто из нас не
говорил об этом. Я помню время и место —
угол лужайки, тень высоких буков и долгий
жаркий летний полдень. Это была не
обстановка для содрогания, но о!.. — Он
поднялся с места у камина и опустился
обратно в кресло.
— Вы получите пакет в четверг утром? —
спросила я.
— Вероятно, не раньше второй почты.
— Ну тогда, после ужина…
— Вы все встретитесь здесь? — Он снова
обвёл нас взглядом. — Неужели кто-то
уезжает? — Почти с надеждой в голосе.
— Все останутся!