The Idiot by Fyodor Dostoyevsky

The Idiot

by Fyodor Dostoyevsky

PART 1

Глава 1

Towards the end of November, during a thaw, at
nine o'clock one morning, a train on the Warsaw
and Petersburg railway was approaching the
latter city at full speed. The morning was so
damp and misty that it was only with great
difficulty that the day succeeded in breaking;
and it was impossible to distinguish anything
more than a few yards away from the carriage
windows.

Some of the passengers by this particular train
were returning from abroad; but the third-class
carriages were the best filled, chiefly with
insignificant persons of various occupations and
degrees, picked up at the different stations
nearer town. All of them seemed weary, and
most of them had sleepy eyes and a shivering
expression, while their complexions generally
appeared to have taken on the colour of the fog
outside.

When day dawned, two passengers in one of
the third-class carriages found themselves
opposite each other. Both were young fellows,
both were rather poorly dressed, both had
remarkable faces, and both were evidently
anxious to start a conversation. If they had but
known why, at this particular moment, they were
both remarkable persons, they would
undoubtedly have wondered at the strange
chance which had set them down opposite to
one another in a third-class carriage of the
Warsaw Railway Company.

One of them was a young fellow of about
twenty-seven, not tall, with black curling
hair, and small, grey, fiery eyes. His nose
was broad and flat, and he had high cheek
bones; his thin lips were constantly
compressed into an impudent, ironical—it
might almost be called a malicious—smile;
but his forehead was high and well
formed, and atoned for a good deal of the
ugliness of the lower part of his face.

A special feature of this physiognomy was
its death-like pallor, which gave to the
whole man an indescribably emaciated
appearance in spite of his hard look, and
at the same time a sort of passionate and
suffering expression which did not
harmonize with his impudent, sarcastic
smile and keen, self-satisfied bearing. He
wore a large fur—or rather
astrachan—overcoat, which had kept him
warm all night, while his neighbour had
been obliged to bear the full severity of a
Russian November night entirely
unprepared.

His wide sleeveless mantle with a
large cape to it—the sort of cloak
one sees upon travellers during the
winter months in Switzerland or
North Italy—was by no means
adapted to the long cold journey
through Russia, from Eydkuhnen to
St. Petersburg.

The wearer of this cloak was a
young fellow, also of about
twenty-six or twenty-seven years of
age, slightly above the middle
height, very fair, with a thin, pointed
and very light coloured beard; his
eyes were large and blue, and had
an intent look about them, yet that
heavy expression which some
people affirm to be a peculiarity as
well as evidence, of an epileptic
subject. His face was decidedly a
pleasant one for all that; refined, but
quite colourless, except for the
circumstance that at this moment it
was blue with cold.

He held a bundle made up of an old faded silk
handkerchief that apparently contained all his
travelling wardrobe, and wore thick shoes and
gaiters, his whole appearance being very
un-Russian.

His black-haired neighbour
inspected these peculiarities, having
nothing better to do, and at length
remarked, with that rude enjoyment
of the discomforts of others which
the common classes so often show:

"Cold?"

"Very," said his neighbour, readily, "and this is a
thaw, too. Fancy if it had been a hard frost! I
never thought it would be so cold in the old
country. I've grown quite out of the way of it."

"What, been abroad, I suppose?"

"Yes, straight from Switzerland."

"Wheugh! my goodness!" The black-haired
young fellow whistled, and then laughed.

The conversation proceeded. The readiness of
the fair-haired young man in the cloak to answer
all his opposite neighbour's questions was
surprising. He seemed to have no suspicion of
any impertinence or inappropriateness in the
fact of such questions being put to him.

Replying to them, he made known to the
inquirer that he certainly had been long absent
from Russia, more than four years; that he had
been sent abroad for his health; that he had
suffered from some strange nervous malady—a
kind of epilepsy, with convulsive spasmiss His
interlocutor burst out laughing several times at
his answers; and more than ever, when to the
question, "whether he had been cured?" the
patient replied:

"No, they did not cure me."

"Hey! that's it! You stumped up your money for
nothing, and we believe in those fellows, here!"
remarked the black-haired individual,
sarcastically.

"Gospel truth, sir, Gospel truth!" exclaimed
another passenger, a shabbily dressed man of
about forty, who looked like a clerk, and
possessed a red nose and a very blotchy face.
"Gospel truth! All they do is to get hold of our
good Russian money free, gratis, and for
nothing."

"Oh, but you're quite wrong in my particular
instance," said the Swiss patient, quietly. "Of
course I can't argue the matter, because I know
only my own case; but my doctor gave me
money—and he had very little—to pay my
journey back, besides having kept me at his
own expense, while there, for nearly two years."

"Why? Was there no one else to pay for you?"
asked the black-haired one.

"No—Mister Pavlicheff, who had been
supporting me there, died a couple of years ago.
I wrote to Missis General Epanchin at the time
(she is a distant relative of mine), but she did
not answer my letter. And so eventually I came
back."

"And where have you come to?"

"That is—where am I going to stay? I—I really
don't quite know yet, I—"

Both the listeners laughed again.

"I suppose your whole set-up is in that bundle,
then?" asked the first.

Идиот

Фёдор Достоевский

PART 1

Глава 1

В конце ноября, в оттепель, часов в
девять утра, поезд
Петербургско-Варшавской железной
дороги подходил к Петербургу на всех
парах. Было так сыро и туманно, что
насилу рассвело; в десяти шагах,
вправо и влево от дороги, трудно было
разглядеть хоть что-нибудь из окон
вагона.

Из пассажиров были и
возвращавшиеся из-за границы;
но более были наполнены
отделения для третьего класса,
и всё людом мелким и
деловым, не из дальних мест.
Все устали, у всех отяжелели
за ночь глаза, все назяблись,
все лица были бледно-жёлтые,
под цвет тумана.

Когда рассвело, двое пассажиров в одном из
вагонов третьего класса оказались друг
против друга у самого окна, — оба молодые
люди, оба почти налегке, оба не щегольски
одетые, оба с довольно замечательными
физиономиями, и оба пожелавшие, наконец,
разговориться друг с другом. Если б они оба
знали, чем они особенно в эту минуту
замечательны, то, конечно, удивились бы,
что случай посадил их так неожиданно друг
против друга в третьеклассном вагоне
Петербургско-Варшавского поезда.

Один из них был небольшого роста, лет
двадцати семи, курчавый и почти
черноволосый, с серыми маленькими, но
огненными глазами. Нос его был широк и
сплюснут, лицо скулистое; тонкие губы
беспрерывно складывались в какую-то
наглую, насмешливую и даже злую улыбку;
но лоб его был высок и хорошо сформирован
и искупал немало невыгодного в нижней
части лица.

Особенно приметна в этой физиономии была
мертвенная бледность, придававшая всей
физиономии молодого человека
изможденный вид, несмотря на довольно
крепкое сложение, и вместе с тем что-то
страстное, до страдания, не
гармонировавшее с наглою и грубою улыбкой
и с резким самодовольным взглядом. Он был
тепло одет, в широкий мерлушчатый черный
крытый тулуп, и за ночь не зяб, тогда как
сосед его принуждён был вынести на своей
издрогшей спине всю сладость сырой
ноябрьской русской ночи, к которой,
очевидно, был не приготовлен.

На нём был довольно широкий и толстый
плащ без рукавов, с огромным капюшоном —
точь-в-точь как употребляют часто дорожные
в зимнее время где-нибудь далеко за
границей, в Швейцарии или, например, в
Северной Италии, — не рассчитывая,
конечно, при этом и на такие концы по
дороге, как от Эйдткунена до Петербурга.

Но что годилось и вполне удовлетворяло в
Италии, то оказалось не совсем пригодным в
России. Обладатель плаща с капюшоном
был молодой человек, тоже лет двадцати
шести или двадцати семи, роста немного
повыше среднего, очень белокур, густоволос,
со впалыми щеками и с лёгкою, востренькою,
почти совершенно белою бородкой. Глаза
его были большие, голубые и пристальные;
во взгляде их было что-то тихое, но тяжёлое,
что-то полное того странного выражения, по
которому некоторые угадывают с первого
взгляда в субъекте падучую болезнь. Лицо
молодого человека было, впрочем, приятное,
тонкое и сухое, но бесцветное, а теперь даже
досиня иззябшее.

В руках его болтался тощий узелок из
старого, полинялого фуляра, заключавший,
кажется, всё его дорожное имущество. На
ногах его были толстоподошвенные башмаки
с штиблетами, — всё не по-русски.

Черноволосый сосед всё это разглядел,
отчасти от нечего делать, и спросил,
наконец, с тою грубоватою развязностью, за
которою иногда скрывается неловкость,
выражаемая нередко невольно и
бесцеремонно:

— Зябко?

— Очень, — ответил сосед с чрезвычайною
готовностью, — и заметьте, это ещё
оттепель. Что ж, если бы мороз! Я даже не
думал, что у нас так холодно. Отвык совсем.

— Из-за границы, что ли?

— Да, из Швейцарии.

— Фью! Вот как! — Чёрноволосый
присвистнул и засмеялся.

Разговор продолжился. Готовность
белокурого молодого человека в плаще
отвечать на все вопросы черноволосого
соседа была удивительная и без малейшего
подозрения насчёт бесцеремонности и
неуместности иных вопросов.

Отвечая, он объявил, между прочим, что он и
впрямь долго не был в России, более
четырёх лет; что отправлен был за границу
по болезни; что он страдал какою-то
странной нервной болезнью, вроде падучей
или виттовой пляски, каких-то дрожаний и
судорог. Слушая его, черноволосый
несколько раз усмехался; особенно
засмеялся он тогда, когда на вопрос: «Что
же, вылечили?» — белокурый ответил:

— Нет, не вылечили.

— Хе! Денег что ли ухлопали?
Мы-то им верим здесь! —
язвительно заметил
черноволосый.

— Истинная правда! — вмешался
вдруг в разговор один сидевший
рядом господин, дурно одетый,
лет сорока, плотный, красноносый
и угреватый, — истинная правда-с!
Всё они наши русские деньги
задаром получают!

— О, вы совершенно ошибаетесь в моём
частном случае, — поправил белокурый,
тихо и примирительно. — Конечно, я спорить
не буду, потому что знаю только свой случай;
но мой доктор последние свои деньги мне на
дорогу дал, и там он меня, почитай, два года
за свой счёт содержал.

— Что же, некому было заплатить за вас, что
ли? — спросил черноволосый.

— Мистер Павлищев, который
меня там поддерживал, умер два
года тому назад. Я тогда написал
сюда генеральше Епанчиной,
дальней моей родственнице, но
ответа не получил. Ну, и приехал.

— И куда же приехали?

— То есть где стану? Я... право, не знаю ещё,
я...

Оба опять засмеялись.

— Небось, весь капитал в этом узелке? —
спросил первый.

1/5890