The Amazing Marriage by George Meredith

The Amazing Marriage

THE AMAZING MARRIAGE

by George Meredith

CHAPTER 1. ENTER DAME GOSSIP AS
CHORUS

Everybody has heard of the beautiful Countess
of Cressett, who was one of the lights of this
country at the time when crowned heads were
running over Europe, crying out for charity's
sake to be amused after their tiresome work of
slaughter: and you know what a dread they
have of moping.

She was famous for her fun and high spirits
besides her good looks, which you may judge
of for yourself on a walk down most of our
great noblemen's collections of pictures in
England, where you will behold her as the
goddess Diana fitting an arrow to a bow; and
elsewhere an Amazon holding a spear; or a
lady with dogs, in the costume of the day;
and in one place she is a nymph, if not Diana
herself, gazing at her naked feet before her
attendants loosen her tunic for her to take the
bath, and her hounds are pricking their ears,
and you see antlers of a stag behind a block
of stone.

She was a wonderful swimmer, among
other things, and one early morning, when
she was a girl, she did really swim, they
say, across the Shannon and back to win a
bet for her brother Lord Levellier, the
colonel of cavalry, who left an arm in Egypt,
and changed his way of life to become a
wizard, as the common people about his
neighbourhood supposed, because he
foretold the weather and had cures for
aches and pains without a doctor's diploma.
But we know now that he was only a
mathematician and astronomer, all for
inventing military engines.

The brother and sister were great friends in their
youth, when he had his right arm to defend her
reputation with; and she would have done
anything on earth to please him.

There is a picture of her in an immense flat
white silk hat trimmed with pale blue, like a
pavilion, the broadest brim ever seen, and
she simply sits on a chair; and Venus the
Queen of Beauty would have been
extinguished under that hat, I am sure;
and only to look at Countess Fanny's eye
beneath the brim she has tipped ever so
slightly in her artfulness makes the absurd
thing graceful and suitable. Oh! she was a
cunning one.

But you must be on your guard against the
scandalmongers and collectors of
anecdotes, and worst of any, the critic, of
our Galleries of Art; for she being in almost
all of them (the principal painters of the
day were on their knees for the favour of a
sitting), they have to speak of her pretty
frequently, and they season their dish, the
coxcombs do, by hinting a knowledge of
her history.

'Here we come to another portrait of the
beautiful but, we fear, naughty Countess of
Cressett.'

You are to imagine that they know everything,
and they are so indulgent when they drop their
blot on a lady's character.

They can boast of nothing more than having
read Nymriey's Letters and Correspondence,
published, fortunately for him, when he was no
longer to be called to account below for his
malicious insinuations, pretending to decency in
initials and dashes: That man was a hater of
women and the clergy. He was one of the horrid
creatures who write with a wink at you, which
sets the wicked part of us on fire: I have known
it myself, and I own it to my shame; and if I
happened to be ignorant of the history of
Countess Fanny, I could not refute his
wantonness.

He has just the same benevolent
leer for a bishop. Give me, if we are
to make a choice, the beggar's
breech for decency, I say: I like it
vastly in preference to a Nymney,
who leads you up to the curtain and
agitates it, and bids you to retire on
tiptoe. You cannot help being angry
with the man for both reasons. But
he is the writer society delights in, to
show what it is composed of.

A man brazen enough to declare that
he could hold us in suspense about the
adventures of a broomstick, with the aid
of a yashmak and an ankle, may know
the world; you had better not know
him—that is my remark; and do not
trust him.

He tells the story of the Old Buccaneer in
fear of the public, for it was general
property, but of course he finishes with a
Nymney touch: 'So the Old Buccaneer is
the doubloon she takes in exchange for a
handful of silver pieces.' There is no such
handful to exchange—not of the kind he
sickeningly nudges at you. I will prove to
you it was not Countess Fanny's
naughtiness, though she was indeed very
blamable. Women should walk in armour
as if they were born to it; for these cold
sneerers will never waste their darts on
cuirasses.

An independent brave young creature,
exposing herself thoughtlessly in her
reckless innocence, is the victim for
them. They will bring all society down
on her with one of their explosive sly
words appearing so careless, the
cowards. I say without hesitation, her
conduct with regard to Kirby, the Old
Buccaneer, as he was called, however
indefensible in itself, warrants her at
heart an innocent young woman, much
to be pitied. Only to think of her, I could
sometimes drop into a chair for a good
cry. And of him too! and their daughter
Carinthia Jane was the pair of them, as
to that, and so was Chillon John, the
son.

Those critics quoting Nymney should look at the
portrait of her in the Long Saloon of Cresset
Castle, where she stands in blue and white,
completely dressed, near a table supporting a
couple of holster pistols, and then let them ask
themselves whether they would speak of her so
if her little hand could move.

Well, and so the tale of her swim across
the Shannon river and back drove the
young Earl of Cresset straight over to
Ireland to propose for her, he saying; that
she was the girl to suit his book; not
allowing her time to think of how much he
might be the man to suit hers. The
marriage was what is called a good one:
both full of frolic, and he wealthy and
rather handsome, and she quite lovely and
spirited.

No wonder the whole town was very soon agog
about the couple, until at the end of a year
people began to talk of them separately, she
going her way, and he his. She could not always
be on the top of a coach, which was his throne
of happiness.

Plenty of stories are current still of his fame as a
four-in-hand coachman.

They say he once drove an Emperor and a
King, a Prince Chancellor and a pair of Field
Marshals, and some ladies of the day, from
the metropolis to Richmond Hill in fifty or
sixty odd minutes, having the ground
cleared all the way by bell and summons,
and only a donkey-cart and man, and a
deaf old woman, to pay for; and went, as
you can imagine, at such a tearing gallop,
that those Grand Highnesses had to hold on
for their lives and lost their hats along the
road; and a publican at Kew exhibits one
above his bar to the present hour. And
Countess Fanny was up among them, they
say. She was equal to it. And some say,
that was the occasion of her meeting the
Old Buccaneer.

She met him at Richmond in Surrey we
know for certain. It was on Richmond Hill,
where the old King met his Lass. They say
Countess Fanny was parading the hill to
behold the splendid view, always admired
so much by foreigners, with their Achs and
Hechs! and surrounded by her crowned
courtiers in frogged uniforms and
moustachioed like sea-horses, a little
before dinner time, when Kirby passed
her, and the Emperor made a remark on
him, for Kirby was a magnificent figure of a
man, and used to be compared to a
three-decker entering harbour after a
victory.

He stood six feet four, and was
broad-shouldered and deep-chested to
match, and walked like a king who has
humbled his enemy. You have seen big
dogs. And so Countess Fanny looked
round. Kirby was doing the same. But he
had turned right about, and appeared
transfixed and like a royal beast angry,
with his wound. If ever there was love at
first sight, and a dreadful love, like a
runaway mail-coach in a storm of wind and
lightning at black midnight by the banks of
a flooded river, which was formerly our
comparison for terrible situations, it was
when those two met.

And, what! you exclaim, Buccaneer Kirby
full sixty-five, and Countess Fanny no
more than three and twenty, a young
beauty of the world of fashion, courted by
the highest, and she in love with him! Go
and gaze at one of our big ships coming
out of an engagement home with all her
flags flying and her crew manning the
yards. That will give you an idea of a
young woman's feelings for an old warrior
never beaten down an inch by anything he
had to endure; matching him, I dare say, in
her woman's heart, with the Mighty
Highnesses who had only smelt the
outside edge of battle. She did rarely
admire a valiant man. Old as Methuselah,
he would have made her kneel to him. She
was all heart for a real hero.

The story goes, that Countess Fanny
sent her husband to Captain Kirby, at
the emperor's request, to inquire his
name; and on hearing it, she struck her
hands on her bosom, telling his Majesty
he saw there the bravest man in the
king's dominions; which the emperor
scarce crediting, and observing that the
man must be, then, a superhuman
being to be so distinguished in a nation
of the brave, Countess Fanny related
the well-known tale of Captain Kirby
and the shipful of mutineers; and how
when not a man of them stood by him,
and he in the service of the first
insurgent State of Spanish America, to
save his ship from being taken over to
the enemy,—he blew her up, fifteen
miles from land: and so he got to shore
swimming and floating alternately, and
was called Old Sky-high by English
sailors, any number of whom could
always be had to sail under Buccaneer
Kirby.

He fought on shore as well; and once he came
down from the tops of the Andes with a black
beard turned white, and went into action with the
title of Kirby's Ghost.

But his heart was on salt water; he was
never so much at home as in a ship
foundering or splitting into the clouds. We
are told that he never forgave the
Admiralty for striking him off the list of
English naval captains: which is no doubt
why in his old age he nursed a grudge
against his country.

Ours, I am sure, was the loss; and many have
thought so since. He was a mechanician, a
master of stratagems; and would say, that
brains will beat Grim Death if we have enough
of them. He was a standing example of the
lessons of his own MAXIMS FOR MEN, a very
curious book, that fetches a rare price now
wherever a copy is put up for auction.

I shudder at them as if they were
muzzles of firearms pointed at me; but
they were not addressed to my sex;
and still they give me an interest in the
writer who would declare, that 'he had
never failed in an undertaking without
stripping bare to expose to himself
where he had been wanting in Intention
and Determination.'

There you may see a truly terrible man.

УДИВИТЕЛЬНЫЙ БРАК

Джордж Мередит

ГЛАВА 1. ВЫХОДИТ ГОСПОЖА СПЛЕТНЯ В
РОЛИ ХОРА

Все слышали о прекрасной графине
Крессетт, блиставшей в свете в те времена,
когда коронованные особы рыскали по всей
Европе, взывая из милосердия к тем, кто мог
бы их развлечь после утомительных трудов и
кровопролитий: вы ведь знаете, как
страшатся они хандры.

Она была знаменита своим весельем и
живостью нрава — и это помимо красоты, о
которой вы можете судить сами,
прогуливаясь по большинству
великосветских галерей Англии, где она
предстаёт богиней Дианой, натягивающей
лук со стрелой; или амазонкой с копьём; или
дамой с собаками в костюме своего времени;
а в одном месте — нимфой, если не самой
Дианой, взирающей на собственные
обнажённые ступни, пока прислужницы не
развязали её тунику перед купанием, гончие
насторожили уши, и за каменной глыбой
виднеются оленьи рога.

Она была замечательной пловчихой, помимо
прочего, и однажды ранним утром, ещё
будучи девушкой, она и в самом деле
переплыла, говорят, Шаннон и обратно —
чтобы выиграть пари для своего брата лорда
Левеллье, полковника кавалерии,
оставившего руку в Египте и переменившего
образ жизни так круто, что простой народ в
округе счёл его колдуном, — ибо он
предсказывал погоду и лечил хвори без
врачебного диплома. Однако мы теперь
знаем, что он был всего лишь математиком и
астрономом, одержимым изобретением
военных машин.

Брат и сестра дружили в молодости, когда у
него ещё была правая рука, чтобы защищать
её честь; и она готова была ради него
сделать что угодно на свете.

Есть её портрет в огромной плоской белой
шёлковой шляпе, отделанной
бледно-голубым, — широченные поля, точно
балдахин, каких никогда не видывали, — она
просто сидит на стуле; и Венера, царица
красоты, потонула бы под этой шляпой, я
уверена; но стоит взглянуть на взгляд
графини Фанни из-под полей, слегка
наклонённых с лукавым умыслом, — и
нелепица делается изящной и уместной. О,
она была хитрица!

Но вам следует остерегаться злоязычников и
собирателей анекдотов, а пуще всего —
критиков наших художественных галерей;
ибо поскольку она присутствует почти во
всех из них (виднейшие живописцы того
времени стояли на коленях, умоляя о
позировании), им приходится упоминать её
довольно часто, и они приправляют своё
блюдо, эти хлыщи, намекая на
осведомлённость в её истории.

«Вот ещё один портрет
прекрасной, но, боюсь, распутной
графини Крессетт».

Надо думать, что им всё ведомо, и как
снисходительно они роняют пятно на
репутацию дамы.

Хвастаться им нечем, разве что чтением
«Писем и переписки Нимнея», изданных — к
счастью для него — уже после того, как его
нельзя было призвать к ответу за злобные
намёки, прикрытые для приличия
инициалами и тире: этот человек ненавидел
женщин и духовенство. Он был из числа тех
ужасных созданий, что пишут с
подмигиванием, от которого вспыхивает наш
греховный нрав: я испытала это на себе и
признаю со стыдом; и не знай я истории
графини Фанни, я не смогла бы опровергнуть
его вольностей.

Столь же добродушную ухмылку он
приберегает и для епископа. Уж если
выбирать, дайте мне нищенские лохмотья
для приличия, говорю я: мне они
несравненно милее Нимнея, который
подводит вас к занавесу, потрясает им и
велит удалиться на цыпочках. Нельзя не
сердиться на этого человека по обеим
причинам. Но именно таких писателей
общество обожает — что весьма
красноречиво говорит о его составе.

Человек, у которого хватает бесстыдства
заявить, что он способен держать нас в
напряжении, повествуя о приключениях
метлы, — лишь бы к ней прилагалась яшмак
и лодыжка, — может быть знатоком мира;
вам лучше не знаться с ним — вот моё
суждение; и не доверяйте ему.

Историю Старого Пирата он рассказывает в
страхе перед публикой, ибо она была общим
достоянием, но разумеется заканчивает
по-нимнеевски: «Итак, Старый Пират — вот
тот дублон, который она берёт в обмен на
горсть серебряных монет». Никакой такой
горсти нет — не того рода, который он
тошнотворно вам подмигивает. Я докажу
вам, что это была не распутность графини
Фанни, хотя она и впрямь была очень
достойна упрёка. Женщины должны ходить в
латах, как если бы родились в них; ибо эти
хладнокровные насмешники никогда не
тратят стрел на кирасы.

Независимое, смелое молодое создание,
беспечно открывающее себя в своей
безрассудной невинности, — вот их жертва.
Одним из своих взрывных лукавых
словечков, произнесённых с таким
небрежным видом, трусы эти поднимут
против неё всё общество. Я без колебаний
утверждаю: её поведение с Кирби, Старым
Пиратом, как его звали, — сколь бы
неоправданным оно ни было само по себе —
свидетельствует: в душе своей она была
невинной молодой женщиной, достойной
всяческого сострадания. Только подумаю о
ней — порой готова упасть в кресло и
разрыдаться. И о нём тоже! А их дочь
Каринтия Джейн была вся в обоих, как и
Шиллон Джон, сын.

Пусть критики, цитирующие Нимнея, взглянут
на её портрет в Большом салоне
Крессетт-Касл, где она стоит в голубом и
белом, в полном наряде, близ стола с двумя
пистолетами в кобурах, — и пусть спросят
себя, осмелились бы они так говорить о ней,
если бы маленькая её рука могла двинуться.

Итак, молва о её переплыве через Шаннон
туда и обратно прямо-таки погнала молодого
графа Крессета в Ирландию делать ей
предложение: он сказал, что она именно та
девушка, которая ему нужна; не дав ей
времени подумать, насколько он, в свою
очередь, подходит ей. Брак был из тех, что
называют удачными: оба большие любители
проказ, он состоятелен и довольно
привлекателен, она же совершенно
прелестна и пылкого нрава.

Неудивительно, что весь город вскоре
загорелся этой парой, покуда спустя год не
начал говорить о них порознь — она идёт
своим путём, он своим. Она не могла вечно
восседать на козлах дилижанса, который был
для него троном блаженства.

До сих пор в ходу немало историй о его
славе кучера, правящего четвернёй.

Говорят, он однажды провёз Императора и
Короля, Канцлера-Принца и пару
фельдмаршалов, и нескольких светских дам
от столицы до Ричмонд-Хилла за пятьдесят с
чем-то минут, расчистив дорогу
колокольными ударами, заплатив лишь за
ослиную телегу с мужиком да глухую старуху;
и мчался, как вы можете себе представить,
таким бешеным галопом, что их
Высокородные Особы держались за жизнь и
растеряли шляпы вдоль дороги; а
трактирщик в Кью по сей день вывешивает
одну из них над стойкой. И графиня Фанни
была среди них, говорят. Она была ему под
стать. И некоторые утверждают, что именно
тогда она впервые повстречала Старого
Пирата.

С ним она встретилась в Ричмонде в Суррее
— это мы знаем наверное. На
Ричмонд-Хилле, где старый Король встретил
свою Ласс. Говорят, графиня Фанни
прогуливалась по холму, дабы насладиться
великолепным видом, которым иностранцы
так восхищались с неизменными «Ах!» и
«Эх!» — окружённая своими коронованными
поклонниками в расшитых мундирах и
усатых, точно морские коньки, незадолго до
обеда, когда мимо прошёл Кирби, и
Император сделал о нём замечание, ибо
Кирби был великолепного сложения мужчина
и обыкновенно сравнивался с трёхпалубным
кораблём, входящим в гавань после победы.

Он был ростом в шесть футов четыре дюйма,
широкоплечий и глубокогрудый под стать
росту, ходил, как король, покоривший врага.
Вы видели больших псов. Вот так и графиня
Фанни оглянулась. Кирби сделал то же
самое. Но он повернулся кругом и стоял как
вкопанный — точно царственный зверь в
гневе от своей раны. Если когда-либо и была
любовь с первого взгляда, и страшная
любовь — точно беглая почтовая карета в
грозу при ветре и молниях в кромешную
полночь на берегу разлившейся реки (таким
было некогда наше сравнение для ужасных
положений), — то именно тогда, когда они
встретились.

Но как же так! — воскликнете вы. Пирату
Кирби за шестьдесят пять, а графине Фанни
не более двадцати трёх, молодая красавица
в свете, которой добиваются знатнейшие, —
и она влюблена в него! Подите поглядите на
один из наших больших кораблей,
выходящих из боя с развевающимися
флагами и командой, выстроившейся по
реям. Это даст вам представление о
чувствах молодой женщины к старому воину,
которого ничто и никогда не сломило ни на
вершок; она, должно быть, в своём женском
сердце сравнивала его с Великими Особами,
лишь краем обнюхавшими поле сражения.
Она страстно восхищалась доблестными
мужами. Будь он старше Мафусаила, он
заставил бы её преклонить колени. Она вся
была сердцем за истинного героя.

Молва гласит, что графиня Фанни послала
мужа к капитану Кирби по просьбе
Императора — узнать его имя; и услышав
ответ, прижала руки к груди, объяснив его
Величеству, что видит перед собой
храбрейшего человека в королевских
владениях; и поскольку Император с трудом
верил этому, заметив, что подобный человек
должен быть тогда сверхъестественным
существом, чтобы столь выделяться среди
нации храбрецов, графиня Фанни поведала
широко известную историю о капитане Кирби
и корабле с мятежниками; о том, как, когда ни
один матрос не встал на его сторону и он
находился на службе первого повстанческого
государства Испанской Америки, — чтобы
спасти корабль от перехода к неприятелю, он
взорвал его в пятнадцати милях от берега;
вплавь, то гребя, то плывя на спине,
добрался до суши и был прозван
английскими моряками Старым
Взлетевшим-к-небу, и желающих плыть под
началом Пирата Кирби всегда находилось
сколько угодно.

Воевал он и на суше; однажды спустился с
вершин Анд с почерневшей бородой,
ставшей белой, и вступил в бой под именем
Призрак Кирби.

Но душа его была на солёной воде; нигде не
чувствовал он себя так дома, как на тонущем
или разлетавшемся в щепы корабле.
Рассказывают, что он так и не простил
Адмиралтейству вычеркивания из списка
английских морских капитанов — что, без
сомнения, и питало в старости его затаённую
обиду на отечество.

Наша потеря, уверена я; и многие с тех пор
думали так же. Он был механиком, мастером
военных хитростей; и говорил, что разум
победит саму Смерть, была бы его
достаточно. Он был живым примером уроков
собственных «МАКСИМ ДЛЯ МУЖЧИН» —
весьма замечательной книги, которая нынче
уходит за редкую цену на каждом аукционе.

Они заставляют меня содрогаться, точно
направленные на меня дула ружей; но они
были обращены не к моему полу; и всё же
они возбуждают во мне интерес к автору,
который заявлял, что «никогда не терпел
неудачи в каком-либо предприятии, не
обнажившись догола, чтобы выяснить, где
именно ему не хватило Намерения и
Решимости».

Вот вам воистину страшный человек.

1/3468