Легенда о Сонной Лощине
Вашингтона Ирвинга
НАЙДЕНО В БУМАГАХ
ПОКОЙНОГО ДИДРИХА НИКЕРБОКЕРА.
Дремотный край, где грёзы вьются роем
Пред взором затуманенных очей;
Где замки в облаках плывут над зноем
Летящих мимо летних светлых дней.
ЗАМОК ЛЕНИ.
В недрах одной из тех просторных бухт,
которыми изрезан восточный берег Гудзона
там, где река разливается широко, — в
месте, именуемом древними голландскими
мореходами Таппан-Зи, где они всегда
благоразумно убирали паруса и молили
Святого Николая о защите при переправе, —
расположен небольшой торговый городок
или сельский порт, именуемый иными
Гринсбургом, но более известный и по праву
называемый Тэрри-Тауном.
Говорят, что в старину доброчестные хозяйки
окрестных мест дали ему это имя за
неискоренимую склонность своих мужей
засиживаться в деревенской таверне по
базарным дням. Так ли это было, ручаться не
стану — лишь упомяну вскользь, ради
точности и достоверности. Неподалёку от
этого городка, примерно в двух милях, среди
высоких холмов лежит небольшая долина,
или, скорее, складка земли — одно из
тишайших мест на всём белом свете.
Сквозь неё скользит маленький ручей,
журчащий ровно настолько, чтобы убаюкать
душу; и лишь изредка свист перепела или
стук дятла нарушает здесь привычное
безмолвие.
Помню, как в юности, мальчишкой, я впервые
вышел поохотиться на белок в роще высоких
ореховых деревьев, осеняющих один склон
этой долины. Я забрёл туда в полдень, когда
вся природа особенно недвижна, и вздрогнул
от грохота собственного ружья,
разбудившего воскресную тишину, —
грохота, подхваченного и умноженного
сердитыми раскатами эха. Если бы мне
когда-нибудь пришлось искать убежища, где
можно скрыться от мира и его тревог и
досмотреть дни смятенной жизни в тихих
снах, — не знаю места, более для этого
подходящего, чем эта маленькая долина.
Из-за дремотного покоя здешних мест и
особого нрава их обитателей, потомков
первых голландских поселенцев, этот
укромный лог давно известен под именем
СОННАЯ ЛОЩИНА, а её деревенские юноши
зовутся по всей округе парнями из Сонной
Лощины. Томная, мечтательная нега словно
висит над этой землёй, пронизывает самый
воздух.
Одни говорят, что в раннюю пору
переселения некий немецкий
доктор-чернокнижник заколдовал это место;
другие — что старый вождь индейцев, пророк
и шаман своего племени, совершал здесь
свои камлания прежде, чем край был открыт
господином Хендриком Гудзоном. Верно
одно: место это по сей день находится под
властью какой-то ворожбы, которая туманит
умы добрых людей и погружает их в
непрерывные грёзы. Они склонны ко
всяческим суеверным верованиям,
подвержены трансам и видениям и нередко
наблюдают странные призраки, слышат в
воздухе музыку и голоса.
Вся округа изобилует местными преданиями,
заповедными пугалами и сумеречными
суевериями; звёзды падают и метеоры горят
здесь чаще, чем в любом другом уголке
страны, и кажется, что кошмар со всем своим
девятичастным воинством избрал эту долину
любимым полем для игрищ.
Главный же дух, который бродит по этому
заколдованному краю и, по-видимому,
начальствует над всеми силами
воздушными, — это призрак всадника без
головы. Одни говорят, что это привидение
гессенского кавалериста, которому снесло
голову пушечным ядром в какой-то
безвестной битве Войны за независимость и
который, по словам окрестных жителей, то и
дело несётся в ночном мраке, словно на
крыльях ветра.
Его владения не ограничены долиной, но
распространяются временами на соседние
дороги и особенно на окрестности одной
церкви, расположенной неподалёку.
Некоторые из наиболее достоверных
тамошних летописцев, тщательно собравших
и сверивших все сведения об этом призраке,
утверждают, что тело кавалериста
похоронено на церковном погосте, и потому
призрак каждую ночь скачет к месту боя в
поисках своей головы; а стремительность, с
которой он порой проносится по Лощине,
подобно полуночному вихрю, объясняется
тем, что он запаздывает и торопится
вернуться на погост до рассвета.
Таково общее содержание этого
легендарного поверья, которое дало пищу
для многих диких историй в краю призраков;
а сам призрак у всех здешних деревенских
очагов известен под именем Всадника без
головы из Сонной Лощины.
Замечательно, что упомянутая склонность к
видениям присуща не только коренным
жителям долины, но незаметно охватывает
каждого, кто поселяется здесь на время.
Сколь бы бодрыми ни были пришельцы до
вступления в эти дрёмные пределы, пройдёт
немного времени — и они непременно
вдыхают чародейное влияние здешнего
воздуха, начинают мечтать, видеть сны и
призраки.
Упоминаю это мирное место со всяческой
похвалой, ибо именно в подобных небольших
затаённых голландских долинках,
рассыпанных по великому штату Нью-Йорк,
население, нравы и обычаи остаются
незыблемыми, тогда как великий поток
переселений и перемен, неустанно
преобразующий другие части этой
беспокойной страны, проносится мимо, не
задевая их.
Они подобны тихим заводям у берегов
стремительного потока, где соломинка и
пузырь спокойно покоятся на якоре или
медленно кружат в своей игрушечной гавани,
нимало не потревоженные стремниной. Хотя
с тех пор, как я бродил под дрёмными тенями
Сонной Лощины, прошло немало лет, я
сомневаюсь, нашёл ли бы я там иные
деревья и иные семейства, прозябающие в
её укромных недрах.
В этом захолустном уголке природы, в
давнюю пору американской истории, то есть
лет тридцать тому назад, проживал
достойный человек по имени Икабод Крейн,
который квартировал, или, как он сам
выражался, «остановился», в Сонной
Лощине с целью обучать окрестных детей.
Он был уроженцем Коннектикута — штата,
поставляющего всему Союзу
первопроходцев как для умственных, так и
для лесных дебрей и ежегодно высылающего
целые легионы лесных рубщиков и
деревенских учителей. Прозвание Крейн
вполне соответствовало его наружности.
Он был высок, но чрезвычайно тощ;
узкоплеч, с длинными руками и ногами, с
кистями, свисавшими из рукавов на целую
милю, со ступнями, способными заменить
лопаты, и со всем телом, болтавшимся,
точно наскоро связанное. Голова у него была
маленькая, приплюснутая сверху, с
огромными ушами, большими зеленоватыми
стеклянными глазами и длинным клювастым
носом, — так что она напоминала флюгер,
посаженный на тонкий шест шеи, чтобы
показывать направление ветра.
Когда в ветреный день он шагал вдоль
гребня холма, и одежда пузырилась и
хлопала на нём, его можно было
принять за самого гения голода,
нисходящего на землю, или за пугало,
сбежавшее с кукурузного поля.
Его школьный дом представлял собой низкое
строение из одной большой комнаты, грубо
срубленной из брёвен; окна были частично
остеклены, частично залатаны листами
старых прописей. Искусно запирался он в
нерабочее время прутом, продетым в
дверную ручку, и кольями, подпёртыми к
ставням; так что вор мог бы войти без
малейшего труда, зато выбраться наружу
ему пришлось бы с большими
затруднениями, — мысль, по всей
вероятности, заимствованная строителем
Йостом Ван Хаутеном из устройства верши
для угрей.
Школа стояла в месте одиноком, но приятном
— у подножия лесистого холма, над ручьём,
а у одного её угла росла грозная берёза. Из
этого низкого строения тихим летним днём
доносился сонный гул голосов учеников,
долбивших уроки, — словно жужжание
пчелиного роя; прерываемый порой
властным голосом учителя с угрозой или
командой или же — что ещё страшнее —
свистом берёзовой розги, которою он
подгонял какого-нибудь нерадивого лентяя
по цветистой тропе знания.
По правде сказать, он был человеком
совестливым и всегда держал в памяти
золотое правило: «Пожалеешь розгу —
испортишь дитя». Ученики Икабода Крейна,
надо сказать, избалованы не были.
Не следует, однако, думать, что он был из
тех жестоких школьных деспотов, которые
радуются страданиям своих подданных;
напротив, правосудие он вершил скорее с
разбором, нежели с беспощадностью:
снимая бремя со спин слабых и возлагая его
на плечи сильных.
Хилого заморыша, который морщился при
малейшем взмахе розги, он проходил мимо с
снисхождением; зато требования
справедливости вполне удовлетворялись
двойной порцией, достававшейся
какому-нибудь крепколобому, широкозадому
голландскому сорванцу, дувшемуся и
мрачневшему под берёзой. Всё это он
называл «исполнением долга перед
родителями», и никогда не налагал
наказания без успокоительного уверения,
весьма утешительного для огорчённого
плута: что тот «запомнит это и будет ему
благодарен до конца своих дней».