The Legend of Sleepy Hollow by Washington Irving

The Legend of Sleepy Hollow

by Washington Irving

FOUND AMONG THE PAPERS
OF THE LATE DIEDRICH KNICKERBOCKER.

A pleasing land of drowsy head it was,

Of dreams that wave before the half-shut eye;

And of gay castles in the clouds that pass,

Forever flushing round a summer sky.

CASTLE OF INDOLENCE.

In the bosom of one of those spacious coves
which indent the eastern shore of the Hudson,
at that broad expansion of the river
denominated by the ancient Dutch navigators
the Tappan Zee, and where they always
prudently shortened sail and implored the
protection of St. Nicholas when they crossed,
there lies a small market town or rural port,
which by some is called Greensburgh, but which
is more generally and properly known by the
name of Tarry Town.

This name was given, we are told, in former
days, by the good housewives of the adjacent
country, from the inveterate propensity of their
husbands to linger about the village tavern on
market days. Be that as it may, I do not vouch
for the fact, but merely advert to it, for the sake
of being precise and authentic. Not far from this
village, perhaps about two miles, there is a little
valley or rather lap of land among high hills,
which is one of the quietest places in the whole
world.

A small brook glides through it, with just murmur
enough to lull one to repose; and the occasional
whistle of a quail or tapping of a woodpecker is
almost the only sound that ever breaks in upon
the uniform tranquillity.

I recollect that, when a stripling, my first
exploit in squirrel-shooting was in a grove
of tall walnut-trees that shades one side of
the valley. I had wandered into it at
noontime, when all nature is peculiarly
quiet, and was startled by the roar of my
own gun, as it broke the Sabbath stillness
around and was prolonged and
reverberated by the angry echoes. If ever I
should wish for a retreat whither I might
steal from the world and its distractions,
and dream quietly away the remnant of a
troubled life, I know of none more
promising than this little valley.

From the listless repose of the place, and the
peculiar character of its inhabitants, who are
descendants from the original Dutch settlers,
this sequestered glen has long been known by
the name of SLEEPY HOLLOW, and its rustic
lads are called the Sleepy Hollow Boys
throughout all the neighboring country. A
drowsy, dreamy influence seems to hang over
the land, and to pervade the very atmosphere.

Some say that the place was bewitched by
a High German doctor, during the early
days of the settlement; others, that an old
Indian chief, the prophet or wizard of his
tribe, held his powwows there before the
country was discovered by Master
Hendrick Hudson. Certain it is, the place
still continues under the sway of some
witching power, that holds a spell over the
minds of the good people, causing them to
walk in a continual reverie. They are given
to all kinds of marvellous beliefs, are
subject to trances and visions, and
frequently see strange sights, and hear
music and voices in the air.

The whole neighborhood abounds with local
tales, haunted spots, and twilight superstitions;
stars shoot and meteors glare oftener across
the valley than in any other part of the country,
and the nightmare, with her whole ninefold,
seems to make it the favorite scene of her
gambols.

The dominant spirit, however, that haunts this
enchanted region, and seems to be
commander-in-chief of all the powers of the air,
is the apparition of a figure on horseback,
without a head. It is said by some to be the
ghost of a Hessian trooper, whose head had
been carried away by a cannon-ball, in some
nameless battle during the Revolutionary War,
and who is ever and anon seen by the country
folk hurrying along in the gloom of night, as if on
the wings of the wind.

His haunts are not confined to the valley, but
extend at times to the adjacent roads, and
especially to the vicinity of a church at no great
distance.

Indeed, certain of the most authentic historians
of those parts, who have been careful in
collecting and collating the floating facts
concerning this spectre, allege that the body of
the trooper having been buried in the
churchyard, the ghost rides forth to the scene of
battle in nightly quest of his head, and that the
rushing speed with which he sometimes passes
along the Hollow, like a midnight blast, is owing
to his being belated, and in a hurry to get back
to the churchyard before daybreak.

Such is the general purport of this legendary
superstition, which has furnished materials for
many a wild story in that region of shadows; and
the spectre is known at all the country firesides,
by the name of the Headless Horseman of
Sleepy Hollow.

It is remarkable that the visionary propensity I
have mentioned is not confined to the native
inhabitants of the valley, but is unconsciously
imbibed by every one who resides there for a
time. However wide awake they may have been
before they entered that sleepy region, they are
sure, in a little time, to inhale the witching
influence of the air, and begin to grow
imaginative, to dream dreams, and see
apparitions.

I mention this peaceful spot with all
possible laud, for it is in such little retired
Dutch valleys, found here and there
embosomed in the great State of New
York, that population, manners, and
customs remain fixed, while the great
torrent of migration and improvement,
which is making such incessant changes
in other parts of this restless country,
sweeps by them unobserved.

They are like those little nooks of still water,
which border a rapid stream, where we may see
the straw and bubble riding quietly at anchor, or
slowly revolving in their mimic harbor,
undisturbed by the rush of the passing current.
Though many years have elapsed since I trod
the drowsy shades of Sleepy Hollow, yet I
question whether I should not still find the same
trees and the same families vegetating in its
sheltered bosom.

In this by-place of nature there abode, in a
remote period of American history, that is
to say, some thirty years since, a worthy
wight of the name of Ichabod Crane, who
sojourned, or, as he expressed it, "tarried,"
in Sleepy Hollow, for the purpose of
instructing the children of the vicinity. He
was a native of Connecticut, a State which
supplies the Union with pioneers for the
mind as well as for the forest, and sends
forth yearly its legions of frontier woodmen
and country schoolmasters. The
cognomen of Crane was not inapplicable
to his person.

He was tall, but exceedingly lank, with
narrow shoulders, long arms and legs,
hands that dangled a mile out of his
sleeves, feet that might have served
for shovels, and his whole frame most
loosely hung together. His head was
small, and flat at top, with huge ears,
large green glassy eyes, and a long
snipe nose, so that it looked like a
weather-cock perched upon his
spindle neck to tell which way the
wind blew.

To see him striding along the profile of a hill on
a windy day, with his clothes bagging and
fluttering about him, one might have mistaken
him for the genius of famine descending upon
the earth, or some scarecrow eloped from a
cornfield.

His schoolhouse was a low building of
one large room, rudely constructed of
logs; the windows partly glazed, and
partly patched with leaves of old
copybooks. It was most ingeniously
secured at vacant hours, by a withe
twisted in the handle of the door, and
stakes set against the window shutters;
so that though a thief might get in with
perfect ease, he would find some
embarrassment in getting out,—an idea
most probably borrowed by the
architect, Yost Van Houten, from the
mystery of an eelpot.

The schoolhouse stood in a rather lonely but
pleasant situation, just at the foot of a woody hill,
with a brook running close by, and a formidable
birch-tree growing at one end of it. From hence
the low murmur of his pupils' voices, conning
over their lessons, might be heard in a drowsy
summer's day, like the hum of a beehive;
interrupted now and then by the authoritative
voice of the master, in the tone of menace or
command, or, peradventure, by the appalling
sound of the birch, as he urged some tardy
loiterer along the flowery path of knowledge.

Truth to say, he was a conscientious
man, and ever bore in mind the
golden maxim, "Spare the rod and
spoil the child." Ichabod Crane's
scholars certainly were not spoiled.

I would not have it imagined, however, that he
was one of those cruel potentates of the school
who joy in the smart of their subjects; on the
contrary, he administered justice with
discrimination rather than severity; taking the
burden off the backs of the weak, and laying it
on those of the strong.

Your mere puny stripling, that winced at
the least flourish of the rod, was passed by
with indulgence; but the claims of justice
were satisfied by inflicting a double portion
on some little tough wrong- headed,
broad-skirted Dutch urchin, who sulked
and swelled and grew dogged and sullen
beneath the birch. All this he called "doing
his duty by their parents;" and he never
inflicted a chastisement without following it
by the assurance, so consolatory to the
smarting urchin, that "he would remember
it and thank him for it the longest day he
had to live."

Легенда о Сонной Лощине

Вашингтона Ирвинга

НАЙДЕНО В БУМАГАХ
ПОКОЙНОГО ДИДРИХА НИКЕРБОКЕРА.

Дремотный край, где грёзы вьются роем

Пред взором затуманенных очей;

Где замки в облаках плывут над зноем

Летящих мимо летних светлых дней.

ЗАМОК ЛЕНИ.

В недрах одной из тех просторных бухт,
которыми изрезан восточный берег Гудзона
там, где река разливается широко, — в
месте, именуемом древними голландскими
мореходами Таппан-Зи, где они всегда
благоразумно убирали паруса и молили
Святого Николая о защите при переправе, —
расположен небольшой торговый городок
или сельский порт, именуемый иными
Гринсбургом, но более известный и по праву
называемый Тэрри-Тауном.

Говорят, что в старину доброчестные хозяйки
окрестных мест дали ему это имя за
неискоренимую склонность своих мужей
засиживаться в деревенской таверне по
базарным дням. Так ли это было, ручаться не
стану — лишь упомяну вскользь, ради
точности и достоверности. Неподалёку от
этого городка, примерно в двух милях, среди
высоких холмов лежит небольшая долина,
или, скорее, складка земли — одно из
тишайших мест на всём белом свете.

Сквозь неё скользит маленький ручей,
журчащий ровно настолько, чтобы убаюкать
душу; и лишь изредка свист перепела или
стук дятла нарушает здесь привычное
безмолвие.

Помню, как в юности, мальчишкой, я впервые
вышел поохотиться на белок в роще высоких
ореховых деревьев, осеняющих один склон
этой долины. Я забрёл туда в полдень, когда
вся природа особенно недвижна, и вздрогнул
от грохота собственного ружья,
разбудившего воскресную тишину, —
грохота, подхваченного и умноженного
сердитыми раскатами эха. Если бы мне
когда-нибудь пришлось искать убежища, где
можно скрыться от мира и его тревог и
досмотреть дни смятенной жизни в тихих
снах, — не знаю места, более для этого
подходящего, чем эта маленькая долина.

Из-за дремотного покоя здешних мест и
особого нрава их обитателей, потомков
первых голландских поселенцев, этот
укромный лог давно известен под именем
СОННАЯ ЛОЩИНА, а её деревенские юноши
зовутся по всей округе парнями из Сонной
Лощины. Томная, мечтательная нега словно
висит над этой землёй, пронизывает самый
воздух.

Одни говорят, что в раннюю пору
переселения некий немецкий
доктор-чернокнижник заколдовал это место;
другие — что старый вождь индейцев, пророк
и шаман своего племени, совершал здесь
свои камлания прежде, чем край был открыт
господином Хендриком Гудзоном. Верно
одно: место это по сей день находится под
властью какой-то ворожбы, которая туманит
умы добрых людей и погружает их в
непрерывные грёзы. Они склонны ко
всяческим суеверным верованиям,
подвержены трансам и видениям и нередко
наблюдают странные призраки, слышат в
воздухе музыку и голоса.

Вся округа изобилует местными преданиями,
заповедными пугалами и сумеречными
суевериями; звёзды падают и метеоры горят
здесь чаще, чем в любом другом уголке
страны, и кажется, что кошмар со всем своим
девятичастным воинством избрал эту долину
любимым полем для игрищ.

Главный же дух, который бродит по этому
заколдованному краю и, по-видимому,
начальствует над всеми силами
воздушными, — это призрак всадника без
головы. Одни говорят, что это привидение
гессенского кавалериста, которому снесло
голову пушечным ядром в какой-то
безвестной битве Войны за независимость и
который, по словам окрестных жителей, то и
дело несётся в ночном мраке, словно на
крыльях ветра.

Его владения не ограничены долиной, но
распространяются временами на соседние
дороги и особенно на окрестности одной
церкви, расположенной неподалёку.

Некоторые из наиболее достоверных
тамошних летописцев, тщательно собравших
и сверивших все сведения об этом призраке,
утверждают, что тело кавалериста
похоронено на церковном погосте, и потому
призрак каждую ночь скачет к месту боя в
поисках своей головы; а стремительность, с
которой он порой проносится по Лощине,
подобно полуночному вихрю, объясняется
тем, что он запаздывает и торопится
вернуться на погост до рассвета.

Таково общее содержание этого
легендарного поверья, которое дало пищу
для многих диких историй в краю призраков;
а сам призрак у всех здешних деревенских
очагов известен под именем Всадника без
головы из Сонной Лощины.

Замечательно, что упомянутая склонность к
видениям присуща не только коренным
жителям долины, но незаметно охватывает
каждого, кто поселяется здесь на время.
Сколь бы бодрыми ни были пришельцы до
вступления в эти дрёмные пределы, пройдёт
немного времени — и они непременно
вдыхают чародейное влияние здешнего
воздуха, начинают мечтать, видеть сны и
призраки.

Упоминаю это мирное место со всяческой
похвалой, ибо именно в подобных небольших
затаённых голландских долинках,
рассыпанных по великому штату Нью-Йорк,
население, нравы и обычаи остаются
незыблемыми, тогда как великий поток
переселений и перемен, неустанно
преобразующий другие части этой
беспокойной страны, проносится мимо, не
задевая их.

Они подобны тихим заводям у берегов
стремительного потока, где соломинка и
пузырь спокойно покоятся на якоре или
медленно кружат в своей игрушечной гавани,
нимало не потревоженные стремниной. Хотя
с тех пор, как я бродил под дрёмными тенями
Сонной Лощины, прошло немало лет, я
сомневаюсь, нашёл ли бы я там иные
деревья и иные семейства, прозябающие в
её укромных недрах.

В этом захолустном уголке природы, в
давнюю пору американской истории, то есть
лет тридцать тому назад, проживал
достойный человек по имени Икабод Крейн,
который квартировал, или, как он сам
выражался, «остановился», в Сонной
Лощине с целью обучать окрестных детей.
Он был уроженцем Коннектикута — штата,
поставляющего всему Союзу
первопроходцев как для умственных, так и
для лесных дебрей и ежегодно высылающего
целые легионы лесных рубщиков и
деревенских учителей. Прозвание Крейн
вполне соответствовало его наружности.

Он был высок, но чрезвычайно тощ;
узкоплеч, с длинными руками и ногами, с
кистями, свисавшими из рукавов на целую
милю, со ступнями, способными заменить
лопаты, и со всем телом, болтавшимся,
точно наскоро связанное. Голова у него была
маленькая, приплюснутая сверху, с
огромными ушами, большими зеленоватыми
стеклянными глазами и длинным клювастым
носом, — так что она напоминала флюгер,
посаженный на тонкий шест шеи, чтобы
показывать направление ветра.

Когда в ветреный день он шагал вдоль
гребня холма, и одежда пузырилась и
хлопала на нём, его можно было
принять за самого гения голода,
нисходящего на землю, или за пугало,
сбежавшее с кукурузного поля.

Его школьный дом представлял собой низкое
строение из одной большой комнаты, грубо
срубленной из брёвен; окна были частично
остеклены, частично залатаны листами
старых прописей. Искусно запирался он в
нерабочее время прутом, продетым в
дверную ручку, и кольями, подпёртыми к
ставням; так что вор мог бы войти без
малейшего труда, зато выбраться наружу
ему пришлось бы с большими
затруднениями, — мысль, по всей
вероятности, заимствованная строителем
Йостом Ван Хаутеном из устройства верши
для угрей.

Школа стояла в месте одиноком, но приятном
— у подножия лесистого холма, над ручьём,
а у одного её угла росла грозная берёза. Из
этого низкого строения тихим летним днём
доносился сонный гул голосов учеников,
долбивших уроки, — словно жужжание
пчелиного роя; прерываемый порой
властным голосом учителя с угрозой или
командой или же — что ещё страшнее —
свистом берёзовой розги, которою он
подгонял какого-нибудь нерадивого лентяя
по цветистой тропе знания.

По правде сказать, он был человеком
совестливым и всегда держал в памяти
золотое правило: «Пожалеешь розгу —
испортишь дитя». Ученики Икабода Крейна,
надо сказать, избалованы не были.

Не следует, однако, думать, что он был из
тех жестоких школьных деспотов, которые
радуются страданиям своих подданных;
напротив, правосудие он вершил скорее с
разбором, нежели с беспощадностью:
снимая бремя со спин слабых и возлагая его
на плечи сильных.

Хилого заморыша, который морщился при
малейшем взмахе розги, он проходил мимо с
снисхождением; зато требования
справедливости вполне удовлетворялись
двойной порцией, достававшейся
какому-нибудь крепколобому, широкозадому
голландскому сорванцу, дувшемуся и
мрачневшему под берёзой. Всё это он
называл «исполнением долга перед
родителями», и никогда не налагал
наказания без успокоительного уверения,
весьма утешительного для огорчённого
плута: что тот «запомнит это и будет ему
благодарен до конца своих дней».

1/176