Оливер Твист, или Приключения приходского
мальчика
Чарльз Диккенс
ГЛАВА 1.
О ТОМ МЕСТЕ, ГДЕ РОДИЛСЯ
ОЛИВЕР ТВИСТ, И ОБ
ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ ЕГО
РОЖДЕНИЯ
Среди прочих общественных зданий некоего
города, упоминать название которого по
многим причинам было бы неблагоразумно и
которому я не намерен присваивать
вымышленного имени, есть одно, в старину
встречавшееся почти в каждом городе —
большом или малом, — а именно работный
дом; и в этом работном доме родился — в
день и число, которые мне нет надобности
повторять, поскольку это ничуть не
занимательно для читателя, по крайней мере
на данном этапе повествования, — тот
смертный, чьё имя вынесено в заглавие этой
главы.
В течение долгого времени после того, как
приходской хирург ввёл его в этот мир скорби
и печали, оставалось весьма сомнительным,
выживет ли дитя настолько, чтобы вообще
носить какое-либо имя; и в таком случае
весьма вероятно, что эти мемуары так и не
увидели бы свет; или же, если бы и
появились, то, уместившись на паре страниц,
обладали бы неоценимым достоинством —
быть самым кратким и правдивым
образчиком биографии, какой только
существовал в литературе любой эпохи и
любой страны.
Хотя я вовсе не склонен утверждать, что
родиться в работном доме — само по себе
наиболее счастливое и завидное
обстоятельство, какое только может выпасть
на долю человека, я всё же хочу сказать, что
в данном конкретном случае это было
наилучшее, что могло произойти с Оливером
Твистом.
Дело в том, что Оливера с большим трудом
удалось побудить взять на себя обязанность
дышать, — хлопотное занятие, но ставшее в
силу привычки необходимым для нашего
беспечного существования; и некоторое
время он лежал, задыхаясь, на небольшом
тюфячке, набитом очёсами, зависнув весьма
неравномерно между этим и тем светом, —
причём чаша весов явно склонялась в пользу
последнего.
Теперь: если бы в этот краткий период
Оливера окружали заботливые бабушки,
тревожные тётушки, опытные сиделки и
врачи глубочайшей учёности, он бы
неизбежно и несомненно был умерщвлён в
мгновение ока. Но рядом не было никого,
кроме старой нищенки, несколько
отуманенной непривычно щедрой порцией
пива, да приходского хирурга, исполнявшего
подобные дела по договору; так что Оливер с
Природой сами разбирались между собой.
Итог был таков: после нескольких усилий
Оливер задышал, чихнул и принялся
оповещать обитателей работного дома о
новом бремени, возложенном на приход, —
подняв такой громкий крик, какой только
можно было разумно ожидать от младенца
мужского пола, не располагавшего этим
весьма полезным придатком — голосом —
сколько-нибудь дольше, нежели три минуты
и четверть.
Когда Оливер подал это первое
свидетельство свободного и правильного
действия своих лёгких, лоскутное одеяло,
небрежно брошенное на железную кровать,
зашуршало; бледное лицо молодой женщины
слабо приподнялось с подушки; и слабый
голос невнятно произнёс слова: — Дайте мне
взглянуть на ребёнка — и умереть.
Хирург сидел лицом к огню, попеременно
потирая ладони и согревая их. Когда
молодая женщина заговорила, он встал,
подошёл к изголовью кровати и сказал с
большей добротой, нежели можно было от
него ожидать:
— О, о смерти говорить ещё рано.
— Господи, благослови её, бедняжку, ну что
вы! — поспешно вставила сиделка, проворно
засовывая в карман зелёный стеклянный
пузырёк, содержимое которого она с явным
удовольствием пробовала в углу.
— Господи, благослови её, бедняжку! Когда
она поживёт столько, сколько я, сэр, и когда у
неё будет тринадцать собственных детей, а
все они перемрут, кроме двух, и те окажутся
в работном доме вместе с ней, — вот тогда
она поймёт, что незачем так убиваться,
благослови её Господи! Подумайте, что
значит быть матерью, голубушка моя, право
же.
По всей видимости, это утешительное
описание материнских перспектив не
произвело должного впечатления. Больная
покачала головой и протянула руку к ребёнку.
Хирург вложил его ей в объятия. Она пылко
прижалась холодными белыми губами к его
лбу; провела руками по лицу; дико обвела
взглядом комнату; содрогнулась; упала
навзничь — и умерла. Они растирали ей
грудь, руки и виски; но кровь остановилась
навсегда. Они говорили о надежде и
утешении. Но они слишком долго были
чужими.
— Всё кончено, миссис Как-вас-там! —
произнёс наконец хирург.
— Ах, бедняжка, всё кончено! — сказала
сиделка, подбирая пробку от зелёного
пузырька, упавшую на подушку, когда она
наклонилась, чтобы взять ребёнка. —
Бедняжка!
— Вам незачем посылать за мной, если
ребёнок будет плакать, — сказал хирург,
неторопливо натягивая перчатки. — Скорее
всего, он будет беспокойным. Дайте ему
немного жидкой каши, если что. — Он надел
шляпу и, остановившись у кровати на пути к
двери, добавил: — Она была хорошенькой
девушкой. Откуда она взялась?
— Её привезли сюда прошлой ночью, —
ответила старуха, — по распоряжению
попечителя. Её нашли лежащей на улице.
Она прошла немалый путь — башмаки у неё
совсем сносились; но откуда она пришла и
куда шла — никто не знает.
Хирург наклонился над телом и приподнял
левую руку. — Старая история, — произнёс
он, покачав головой. — Никакого
обручального кольца, как я вижу. Ах!
Спокойной ночи!
Медик отправился обедать; а
сиделка, ещё раз приложившись к
зелёному пузырьку, уселась на
низкий стул перед камином и
принялась пеленать младенца.
Что за превосходный пример могущества
одежды являл собою юный Оливер Твист!
Завёрнутый в одеяло, служившее ему до сих
пор единственным покровом, он мог бы
оказаться дитятей как вельможи, так и
нищего; самому надменному незнакомцу
затруднительно было бы определить его
общественное положение.
Но теперь, закутанный в старые ситцевые
лохмотья, пожелтевшие на той же службе, он
был заклеймён и рассортирован, и занял
подобающее ему место — приходской
ребёнок, сирота работного дома, забитый,
полуголодный труженик, которого будут
пинать и толкать по всему белому свету, —
презираемый всеми, жалеемый никем.
Оливер громко плакал. Если бы он мог знать,
что является сиротой, отданным на милость
церковных старост и попечителей, он,
пожалуй, плакал бы ещё громче.
ГЛАВА 2.
О РОСТЕ, ВОСПИТАНИИ И ПИТАНИИ
ОЛИВЕРА ТВИСТА
На протяжении следующих восьми или
десяти месяцев Оливер был жертвой
систематического вероломства и обмана. Его
вскармливали из рук. О голодном и
бедственном положении младенца-сироты
приходские власти должным образом
сообщили приходскому управлению.
Приходское управление с достоинством
осведомилось у властей работного дома, нет
ли в «заведении» какой-нибудь женщины,
которая была бы в состоянии доставить
Оливеру Твисту утешение и пропитание, в
каких он столь нуждался. Власти работного
дома со смирением ответили, что нет.
Тогда приходское управление великодушно и
гуманно постановило, что Оливера следует
«сдать в наём», иными словами — отправить
в отделение работного дома примерно в трёх
милях от города, где двадцать или тридцать
других малолетних нарушителей законов о
бедных целый день валялись на полу, не
испытывая неудобств от избытка пищи или
одежды, под родительским надзором некоей
пожилой женщины, которая принимала этих
преступников за вознаграждение в семь с
половиной пенсов с маленькой головы в
неделю.