Oliver Twist by Charles Dickens

Oliver Twist

Oliver Twist OR THE PARISH BOY'S
PROGRESS

by Charles Dickens

CHAPTER 1.

TREATS OF THE PLACE WHERE OLIVER
TWIST WAS BORN AND OF THE
CIRCUMSTANCES
ATTENDING HIS BIRTH

Among other public buildings in a
certain town, which for many reasons it
will be prudent to refrain from
mentioning, and to which I will assign
no fictitious name, there is one
anciently common to most towns, great
or small: to wit, a workhouse; and in
this workhouse was born; on a day and
date which I need not trouble myself to
repeat, inasmuch as it can be of no
possible consequence to the reader, in
this stage of the business at all events;
the item of mortality whose name is
prefixed to the head of this chapter.

For a long time after it was ushered into
this world of sorrow and trouble, by the
parish surgeon, it remained a matter of
considerable doubt whether the child
would survive to bear any name at all; in
which case it is somewhat more than
probable that these memoirs would never
have appeared; or, if they had, that being
comprised within a couple of pages, they
would have possessed the inestimable
merit of being the most concise and
faithful specimen of biography, extant in
the literature of any age or country.

Although I am not disposed to maintain
that being born in a workhouse, is in itself
the most fortunate and enviable
circumstance that can possibly befall a
human being, I do mean to say that in this
particular instance, it was the best thing for
Oliver Twist that could by possibility have
occurred.

The fact is, that there was considerable
difficulty in inducing Oliver to take upon
himself the office of respiration,—a
troublesome practice, but one which
custom has rendered necessary to our
easy existence; and for some time he lay
gasping on a little flock mattress, rather
unequally poised between this world and
the next: the balance being decidedly in
favour of the latter.

Now, if, during this brief period, Oliver had been
surrounded by careful grandmothers, anxious
aunts, experienced nurses, and doctors of
profound wisdom, he would most inevitably and
indubitably have been killed in no time. There
being nobody by, however, but a pauper old
woman, who was rendered rather misty by an
unwonted allowance of beer; and a parish
surgeon who did such matters by contract;
Oliver and Nature fought out the point between
them.

The result was, that, after a few struggles,
Oliver breathed, sneezed, and proceeded to
advertise to the inmates of the workhouse the
fact of a new burden having been imposed
upon the parish, by setting up as loud a cry
as could reasonably have been expected
from a male infant who had not been
possessed of that very useful appendage, a
voice, for a much longer space of time than
three minutes and a quarter.

As Oliver gave this first proof of the free
and proper action of his lungs, the
patchwork coverlet which was carelessly
flung over the iron bedstead, rustled; the
pale face of a young woman was raised
feebly from the pillow; and a faint voice
imperfectly articulated the words, "Let me
see the child, and die."

The surgeon had been sitting with his face
turned towards the fire: giving the palms of his
hands a warm and a rub alternately. As the
young woman spoke, he rose, and advancing to
the bed's head, said, with more kindness than
might have been expected of him:

"Oh, you must not talk about dying yet."

"Lor bless her dear heart, no!" interposed
the nurse, hastily depositing in her pocket
a green glass bottle, the contents of which
she had been tasting in a corner with
evident satisfaction.

"Lor bless her dear heart, when she
has lived as long as I have, sir, and
had thirteen children of her own, and
all on 'em dead except two, and
them in the wurkus with me, she'll
know better than to take on in that
way, bless her dear heart! Think
what it is to be a mother, there's a
dear young lamb, do."

Apparently this consolatory perspective of a
mother's prospects failed in producing its due
effect. The patient shook her head, and
stretched out her hand towards the child.

The surgeon deposited it in her armiss
She imprinted her cold white lips
passionately on its forehead; passed her
hands over her face; gazed wildly round;
shuddered; fell back—and died. They
chafed her breast, hands, and temples;
but the blood had stopped forever. They
talked of hope and comfort. They had
been strangers too long.

"It's all over, Missis Thingummy!" said the
surgeon at last.

"Ah, poor dear, so it is!" said the
nurse, picking up the cork of the
green bottle, which had fallen out on
the pillow, as she stooped to take up
the child. "Poor dear!"

"You needn't mind sending up to me, if the child
cries, nurse," said the surgeon, putting on his
gloves with great deliberation. "It's very likely it
will be troublesome. Give it a little gruel if it is."
He put on his hat, and, pausing by the bed-side
on his way to the door, added, "She was a
good-looking girl, too; where did she come
from?"

"She was brought here last night," replied the
old woman, "by the overseer's order. She was
found lying in the street. She had walked some
distance, for her shoes were worn to pieces; but
where she came from, or where she was going
to, nobody knows."

The surgeon leaned over the
body, and raised the left hand.
"The old story," he said, shaking
his head: "no wedding-ring, I see.
Ah! Good-night!"

The medical gentleman walked away to dinner;
and the nurse, having once more applied herself
to the green bottle, sat down on a low chair
before the fire, and proceeded to dress the
infant.

What an excellent example of the power of
dress, young Oliver Twist was! Wrapped in
the blanket which had hitherto formed his
only covering, he might have been the
child of a nobleman or a beggar; it would
have been hard for the haughtiest stranger
to have assigned him his proper station in
society.

But now that he was enveloped in the old calico
robes which had grown yellow in the same
service, he was badged and ticketed, and fell
into his place at once—a parish child—the
orphan of a workhouse—the humble,
half-starved drudge—to be cuffed and buffeted
through the world—despised by all, and pitied
by none.

Oliver cried lustily. If he could have known that
he was an orphan, left to the tender mercies of
churchwardens and overseers, perhaps he
would have cried the louder.

CHAPTER 2.

TREATS OF OLIVER TWIST'S GROWTH,
EDUCATION, AND BOARD

For the next eight or ten months, Oliver was
the victim of a systematic course of treachery
and deception. He was brought up by hand.
The hungry and destitute situation of the
infant orphan was duly reported by the
workhouse authorities to the parish
authorities. The parish authorities inquired
with dignity of the workhouse authorities,
whether there was no female then domiciled
in "the house" who was in a situation to
impart to Oliver Twist, the consolation and
nourishment of which he stood in need. The
workhouse authorities replied with humility,
that there was not.

Upon this, the parish authorities
magnanimously and humanely resolved, that
Oliver should be "farmed," or, in other words,
that he should be dispatched to a
branch-workhouse some three miles off,
where twenty or thirty other juvenile offenders
against the poor-laws, rolled about the floor
all day, without the inconvenience of too
much food or too much clothing, under the
parental superintendence of an elderly
female, who received the culprits at and for
the consideration of sevenpence-halfpenny
per small head per week.

Оливер Твист, или Приключения приходского
мальчика

Чарльз Диккенс

ГЛАВА 1.

О ТОМ МЕСТЕ, ГДЕ РОДИЛСЯ
ОЛИВЕР ТВИСТ, И ОБ
ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ ЕГО
РОЖДЕНИЯ

Среди прочих общественных зданий некоего
города, упоминать название которого по
многим причинам было бы неблагоразумно и
которому я не намерен присваивать
вымышленного имени, есть одно, в старину
встречавшееся почти в каждом городе —
большом или малом, — а именно работный
дом; и в этом работном доме родился — в
день и число, которые мне нет надобности
повторять, поскольку это ничуть не
занимательно для читателя, по крайней мере
на данном этапе повествования, — тот
смертный, чьё имя вынесено в заглавие этой
главы.

В течение долгого времени после того, как
приходской хирург ввёл его в этот мир скорби
и печали, оставалось весьма сомнительным,
выживет ли дитя настолько, чтобы вообще
носить какое-либо имя; и в таком случае
весьма вероятно, что эти мемуары так и не
увидели бы свет; или же, если бы и
появились, то, уместившись на паре страниц,
обладали бы неоценимым достоинством —
быть самым кратким и правдивым
образчиком биографии, какой только
существовал в литературе любой эпохи и
любой страны.

Хотя я вовсе не склонен утверждать, что
родиться в работном доме — само по себе
наиболее счастливое и завидное
обстоятельство, какое только может выпасть
на долю человека, я всё же хочу сказать, что
в данном конкретном случае это было
наилучшее, что могло произойти с Оливером
Твистом.

Дело в том, что Оливера с большим трудом
удалось побудить взять на себя обязанность
дышать, — хлопотное занятие, но ставшее в
силу привычки необходимым для нашего
беспечного существования; и некоторое
время он лежал, задыхаясь, на небольшом
тюфячке, набитом очёсами, зависнув весьма
неравномерно между этим и тем светом, —
причём чаша весов явно склонялась в пользу
последнего.

Теперь: если бы в этот краткий период
Оливера окружали заботливые бабушки,
тревожные тётушки, опытные сиделки и
врачи глубочайшей учёности, он бы
неизбежно и несомненно был умерщвлён в
мгновение ока. Но рядом не было никого,
кроме старой нищенки, несколько
отуманенной непривычно щедрой порцией
пива, да приходского хирурга, исполнявшего
подобные дела по договору; так что Оливер с
Природой сами разбирались между собой.

Итог был таков: после нескольких усилий
Оливер задышал, чихнул и принялся
оповещать обитателей работного дома о
новом бремени, возложенном на приход, —
подняв такой громкий крик, какой только
можно было разумно ожидать от младенца
мужского пола, не располагавшего этим
весьма полезным придатком — голосом —
сколько-нибудь дольше, нежели три минуты
и четверть.

Когда Оливер подал это первое
свидетельство свободного и правильного
действия своих лёгких, лоскутное одеяло,
небрежно брошенное на железную кровать,
зашуршало; бледное лицо молодой женщины
слабо приподнялось с подушки; и слабый
голос невнятно произнёс слова: — Дайте мне
взглянуть на ребёнка — и умереть.

Хирург сидел лицом к огню, попеременно
потирая ладони и согревая их. Когда
молодая женщина заговорила, он встал,
подошёл к изголовью кровати и сказал с
большей добротой, нежели можно было от
него ожидать:

— О, о смерти говорить ещё рано.

— Господи, благослови её, бедняжку, ну что
вы! — поспешно вставила сиделка, проворно
засовывая в карман зелёный стеклянный
пузырёк, содержимое которого она с явным
удовольствием пробовала в углу.

— Господи, благослови её, бедняжку! Когда
она поживёт столько, сколько я, сэр, и когда у
неё будет тринадцать собственных детей, а
все они перемрут, кроме двух, и те окажутся
в работном доме вместе с ней, — вот тогда
она поймёт, что незачем так убиваться,
благослови её Господи! Подумайте, что
значит быть матерью, голубушка моя, право
же.

По всей видимости, это утешительное
описание материнских перспектив не
произвело должного впечатления. Больная
покачала головой и протянула руку к ребёнку.

Хирург вложил его ей в объятия. Она пылко
прижалась холодными белыми губами к его
лбу; провела руками по лицу; дико обвела
взглядом комнату; содрогнулась; упала
навзничь — и умерла. Они растирали ей
грудь, руки и виски; но кровь остановилась
навсегда. Они говорили о надежде и
утешении. Но они слишком долго были
чужими.

— Всё кончено, миссис Как-вас-там! —
произнёс наконец хирург.

— Ах, бедняжка, всё кончено! — сказала
сиделка, подбирая пробку от зелёного
пузырька, упавшую на подушку, когда она
наклонилась, чтобы взять ребёнка. —
Бедняжка!

— Вам незачем посылать за мной, если
ребёнок будет плакать, — сказал хирург,
неторопливо натягивая перчатки. — Скорее
всего, он будет беспокойным. Дайте ему
немного жидкой каши, если что. — Он надел
шляпу и, остановившись у кровати на пути к
двери, добавил: — Она была хорошенькой
девушкой. Откуда она взялась?

— Её привезли сюда прошлой ночью, —
ответила старуха, — по распоряжению
попечителя. Её нашли лежащей на улице.
Она прошла немалый путь — башмаки у неё
совсем сносились; но откуда она пришла и
куда шла — никто не знает.

Хирург наклонился над телом и приподнял
левую руку. — Старая история, — произнёс
он, покачав головой. — Никакого
обручального кольца, как я вижу. Ах!
Спокойной ночи!

Медик отправился обедать; а
сиделка, ещё раз приложившись к
зелёному пузырьку, уселась на
низкий стул перед камином и
принялась пеленать младенца.

Что за превосходный пример могущества
одежды являл собою юный Оливер Твист!
Завёрнутый в одеяло, служившее ему до сих
пор единственным покровом, он мог бы
оказаться дитятей как вельможи, так и
нищего; самому надменному незнакомцу
затруднительно было бы определить его
общественное положение.

Но теперь, закутанный в старые ситцевые
лохмотья, пожелтевшие на той же службе, он
был заклеймён и рассортирован, и занял
подобающее ему место — приходской
ребёнок, сирота работного дома, забитый,
полуголодный труженик, которого будут
пинать и толкать по всему белому свету, —
презираемый всеми, жалеемый никем.

Оливер громко плакал. Если бы он мог знать,
что является сиротой, отданным на милость
церковных старост и попечителей, он,
пожалуй, плакал бы ещё громче.

ГЛАВА 2.

О РОСТЕ, ВОСПИТАНИИ И ПИТАНИИ
ОЛИВЕРА ТВИСТА

На протяжении следующих восьми или
десяти месяцев Оливер был жертвой
систематического вероломства и обмана. Его
вскармливали из рук. О голодном и
бедственном положении младенца-сироты
приходские власти должным образом
сообщили приходскому управлению.
Приходское управление с достоинством
осведомилось у властей работного дома, нет
ли в «заведении» какой-нибудь женщины,
которая была бы в состоянии доставить
Оливеру Твисту утешение и пропитание, в
каких он столь нуждался. Власти работного
дома со смирением ответили, что нет.

Тогда приходское управление великодушно и
гуманно постановило, что Оливера следует
«сдать в наём», иными словами — отправить
в отделение работного дома примерно в трёх
милях от города, где двадцать или тридцать
других малолетних нарушителей законов о
бедных целый день валялись на полу, не
испытывая неудобств от избытка пищи или
одежды, под родительским надзором некоей
пожилой женщины, которая принимала этих
преступников за вознаграждение в семь с
половиной пенсов с маленькой головы в
неделю.

1/4217