ХОЛОДНЫЙ ДОМ
Чарльза Диккенса
ПРЕДИСЛОВИЕ
Один судья Канцлерского суда однажды
удостоил меня своею любезностью, сообщив
мне — в числе прочих ста пятидесяти мужчин
и женщин, отнюдь не страдающих
умопомешательством, — что Канцлерский
суд, хотя и является блистательным
предметом широко распространённых
предрассудков (при этих словах мне
показалось, что взгляд судьи скользнул в
мою сторону), был почти безупречен.
Он признал, что в темпах его работы
имелись, правда, кое-какие незначительные
изъяны, но это было преувеличено и
целиком объяснялось «скаредностью
публики» — той виновной публики, которая,
как выяснилось, до недавнего времени
самым упорным образом противилась
увеличению числа судей Канцлерского суда,
назначенных — по-моему, ещё Ричардом
Вторым, хотя любой другой король подойдёт
столь же хорошо. Это показалось мне
слишком глубокой шуткой, чтобы вставить её
в текст этой книги, — иначе я вложил бы её в
уста Кенджа-Переговорщика или господина
Воулза, ибо думаю, что один из них и был её
автором. В подобных устах я мог бы
сопроводить её уместной цитатой из одного
из шекспировских сонетов:
«Моя природа подчинилась
Тому, с чем трудится, как рука красильщика:
Пожалей же меня и пожелай мне
обновления!»
Но поскольку бережливой публике полезно
знать, что делалось и по сей день делается в
этом отношении, я упомяну здесь, что всё
изложенное на этих страницах о
Канцлерском суде в существенных чертах
правдиво и не выходит за пределы правды.
Дело Гридли лишь в несущественных
деталях отличается от одного реального
случая, преданного огласке
незаинтересованным лицом, которое по роду
занятий было знакомо со всем чудовищным
беззаконием от начала до конца.
В настоящее время (август 1853 года) на
рассмотрении суда находится дело, начатое
почти двадцать лет назад, в котором
единовременно выступали от тридцати до
сорока адвокатов, в котором расходы
составили семьдесят тысяч фунтов, —
ДЕЛО, ВОЗБУЖДЁННОЕ К ВЗАИМНОЙ
ВЫГОДЕ СТОРОН, — и которое (как меня
уверяют) ни на шаг не ближе к своему
завершению, чем в день своего начала.
Существует ещё одно широко известное
дело в Канцлерском суде, ещё не решённое,
начатое до конца прошлого века и
поглотившее в виде судебных издержек
более чем вдвое больше семидесяти тысяч
фунтов.
Если бы мне понадобились дополнительные
подтверждения дела Джарндисов, я мог бы
обрушить их на эти страницы к стыду...
скаредной публики. Есть лишь ещё один
момент, о котором я хочу сказать слово.
Возможность так называемого
самовозгорания была отрицаема со времени
смерти господина Крука; и мой добрый друг
господин Льюис (весьма ошибавшийся, как
вскоре выяснилось, полагая, будто это
явление было оставлено без внимания всеми
авторитетами) опубликовал в то время, когда
описанное событие было занесено в хроники,
ряд остроумных писем ко мне, в которых
доказывал, что самовозгорание никак не
могло произойти.
Мне нет нужды объяснять, что я не вводил
своих читателей в заблуждение ни
умышленно, ни по небрежности, и что
прежде чем написать это описание, я
тщательно изучил данный предмет.
Существует около тридцати
задокументированных случаев, из которых
наиболее знаменитый — случай графини
Корнелии де Бауди Чезенате — был
подробно исследован и описан Джузеппе
Бьянкини, пребендарием Вероны,
прославившимся и на литературном
поприще, который опубликовал описание
этого случая в Вероне в 1731 году, а
впоследствии переиздал его в Риме.
Признаки, наблюдавшиеся в том случае —
вне всяких разумных сомнений, — те же
самые, что наблюдались в деле господина
Крука. Следующий по известности случай
произошёл в Реймсе шестью годами ранее, и
летописцем в том случае являлся Ле Ка,
один из наиболее прославленных хирургов,
которых произвела на свет Франция.
Жертвой была женщина, чей муж был по
неведению осуждён за её убийство; однако
при торжественном обращении в
вышестоящую инстанцию он был оправдан,
ибо на основании доказательств было
установлено, что она скончалась именно той
смертью, которая и носит это название —
самовозгорание.
Я не считаю нужным добавлять к этим
примечательным фактам и к общей ссылке
на авторитеты, которую можно найти на
странице 30, том II,* зафиксированные
мнения и опыт выдающихся медицинских
профессоров — французских, английских и
шотландских — в более современные дни,
ограничившись замечанием, что не откажусь
от этих фактов до тех пор, пока не
произойдёт значительное самовозгорание
свидетельств, на которых обычно принято
принимать за достоверные человеческие
события.**
В «Холодном доме» я намеренно
останавливался на романтической стороне
привычных вещей.
*Примечание переписчика.
Это отсылает к конкретной странице в
печатном издании. В настоящем издании
Проекта Гутенберг соответствующие
сведения находятся в главе 30, абзац 90.
**Другой случай, весьма ясно описанный
дантистом, произошёл в городе Коламбус, в
Соединённых Штатах Америки, совсем
недавно. Жертвой был немец, державший
лавку спиртных напитков и отъявленный
пьяница.
ГЛАВА 1
В Канцлерском суде
Лондон. Михайловский судебный срок только
что закончился, и Лорд-канцлер заседает в
зале Линкольнс-Инна. Неумолимая
ноябрьская погода. Столько грязи на улицах,
словно воды лишь недавно отступили с лица
земли, и не было бы ничего удивительного в
том, чтобы встретить мегалозавра футов
сорока в длину, вразвалку бредущего,
подобно слонообразной ящерице, вверх по
Холборн-хиллу. Дым, клубящийся вниз из
каминных труб, сеет мягкую чёрную морось с
хлопьями сажи, величиной с настоящие
снежинки, — впавший в траур, можно
вообразить, по смерти солнца. Собаки,
неразличимые в грязи.
Лошади — немногим лучше; забрызганные
до самых шор. Пешеходы, задевающие друг
друга зонтами в общей эпидемии дурного
настроения и теряющие почву под ногами на
уличных углах, где десятки тысяч других
пешеходов скользили и оскальзывались с
самого рассвета (если у этого дня вообще
был рассвет), добавляя новые слои к коросте
грязи, намертво прилипшей к мостовой и
накапливающейся на сложных процентах.
Туман повсюду.
Туман над рекой, где она течёт среди
зелёных островков и лугов; туман под рекой,
где она катится замутнённая среди ярусов
кораблей и береговых нечистот большого (и
грязного) города. Туман над болотами
Эссекса, туман над кентскими холмами.
Туман, проникающий в камбузы угольных
бригов; туман, распростёртый над реями и
висящий в такелаже больших кораблей;
туман, оседающий на планшири барж и
шлюпок.
Туман в глазах и горлах престарелых
пенсионеров Гринвича, кашляющих у
каминов в своих палатах; туман в чубуке и
чаше послеполуденной трубки сердитого
шкипера, сидящего в тесной каюте; туман,
жестоко щиплющий пальцы рук и ног
дрожащего юного юнги на палубе.
Случайные прохожие на мостах,
заглядывающие через парапеты в нижнее
небо из тумана, окружённые туманом со всех
сторон, словно они поднялись на воздушном
шаре и повисли в туманных облаках.
Газовые фонари, мерцающие сквозь туман в
различных местах на улицах, — совсем как
солнце, которое пахарь и пастух могут
видеть сквозь туман над губчатыми полями.
Большинство лавок освещены за два часа до
положенного времени — как будто газ сам
знает об этом, ибо вид у него измученный и
нехотящий. Сырой послеполудень наиболее
сыр, плотный туман наиболее густ, а грязные
улицы наиболее грязны вблизи той
свинцово-тупой старой преграды,
подобающего украшения для порога
свинцово-тупой старой корпорации, —
Темпл-Бара.
И поблизости от Темпл-Бара, в зале
Линкольнс-Инна, в самом сердце тумана,
сидит Лорд Верховный канцлер в своём
Верховном Канцлерском суде. Никогда не
бывает туман слишком густым, никогда не
бывает грязи и слякоти слишком глубокой,
чтобы соответствовать тому состоянию
ощупью бредущего и беспомощно
барахтающегося заведения, каковым
является этот Верховный Канцлерский суд,
наидряхлейший из закоренелых грешников,
пребывающий в этот день перед лицом неба
и земли.
В такой именно послеполудень, если вообще
когда-нибудь, Лорду Верховному канцлеру
следует заседать здесь — как он и заседает
— с туманным сиянием вокруг головы, мягко
укрытой в пурпурные сукна и занавеси,
выслушивая великого адвоката с пышными
бакенбардами, тонким голосом и
нескончаемым делом, и устремляя взор
внешне к фонарю в кровле, где он ничего не
видит, кроме тумана.
В такой именно послеполудень некоторое
количество членов коллегии адвокатов
Верховного Канцлерского суда должны здесь
находиться — и вот они здесь — в туманной
занятости одной из десяти тысяч стадий
бесконечного дела, спотыкаясь друг о друга
на скользких прецедентах, бредя по колено в
технических тонкостях, расшибая свои
головы в козьих и конских волосяных париках
о стены из слов и разыгрывая притворство
справедливости с серьёзными лицами,
подобно актёрам.
В такой именно послеполудень различные
поверенные по делу, двое или трое из
которых унаследовали его от своих отцов,
нажившихся на нём состояние, должны — как
же иначе? — стоять в ряд в длинном
устланном дорожкой колодце (но истины на
его дне вы искали бы напрасно) между
красным столом регистратора и шёлковыми
мантиями, а перед ними громоздились бы
иски, встречные иски, ответы, возражения,
запреты, аффидевиты, постановки вопросов,
отсылки к мастерам, доклады мастеров, горы
дорогостоящей бессмыслицы.
Пусть же суд будет тёмен при чахнущих там
и сям свечах; пусть туман висит в нём тяжко,
словно никогда не рассеется; пусть
витражные окна утрачивают краски и не
пропускают дневного света в это место; пусть
непосвящённые с улицы, заглядывающие
сквозь стёклышки в двери, отпугиваются его
совиным видом и протяжным бормотанием,
лениво отдающимся эхом к кровле с мягко
обитого помоста, где Лорд Верховный
канцлер смотрит в фонарь, в котором нет
света, и где все сопровождающие парики
застряли в туманном банке!
Вот он — Канцлерский суд, у которого есть
свои гнилые дома и опустошённые земли в
каждом графстве, у которого есть свой
выжитый из ума безумец в каждой лечебнице
и свои мертвецы в каждом погосте, у
которого есть свой разорённый тяжущийся в
стоптанных башмаках и поношенном платье,
занимающий и выпрашивающий по кругу
всех знакомых, который даёт денежной силе
обильные средства изматывать правоту,
который так истощает состояния, терпение,
мужество и надежду, так сокрушает разум и
разбивает сердце, что нет среди его
практиков ни одного честного человека,
который не давал бы — который не даёт
нередко — предупреждения: «Стерпи любую
обиду, какую тебе могут нанести, лишь бы не
идти сюда!» Кто же ещё в эту мрачную
послеполудень находится в суде
Лорд-канцлера, помимо самого
Лорд-канцлера, адвокатов по делу, двух-трёх
адвокатов, никогда не участвующих ни в
каком деле, и упомянутого колодца с
поверенными?