Bleak House by Charles Dickens

Bleak House

BLEAK HOUSE

by Charles Dickens

PREFACE

A Chancery judge once had the
kindness to inform me, as one of a
company of some hundred and fifty
men and women not labouring under
any suspicions of lunacy, that the
Court of Chancery, though the
shining subject of much popular
prejudice (at which point I thought
the judge's eye had a cast in my
direction), was almost immaculate.

There had been, he admitted, a trivial
blemish or so in its rate of progress, but
this was exaggerated and had been
entirely owing to the "parsimony of the
public," which guilty public, it appeared,
had been until lately bent in the most
determined manner on by no means
enlarging the number of Chancery judges
appointed—I believe by Richard the
Second, but any other king will do as well.
This seemed to me too profound a joke to
be inserted in the body of this book or I
should have restored it to Conversation
Kenge or to Mister Vholes, with one or
other of whom I think it must have
originated. In such mouths I might have
coupled it with an apt quotation from one
of Shakespeare's sonnets:

"My nature is subdued

To what it works in, like the dyer's hand:

Pity me, then, and wish I
were renewed!"

But as it is wholesome that the
parsimonious public should know what has
been doing, and still is doing, in this
connexion, I mention here that everything
set forth in these pages concerning the
Court of Chancery is substantially true, and
within the truth. The case of Gridley is in no
essential altered from one of actual
occurrence, made public by a disinterested
person who was professionally acquainted
with the whole of the monstrous wrong from
beginning to end.

At the present moment (August, 1853)
there is a suit before the court which was
commenced nearly twenty years ago, in
which from thirty to forty counsel have
been known to appear at one time, in
which costs have been incurred to the
amount of seventy thousand pounds,
which is A FRIENDLY SUIT, and which is
(I am assured) no nearer to its termination
now than when it was begun. There is
another well-known suit in Chancery, not
yet decided, which was commenced
before the close of the last century and in
which more than double the amount of
seventy thousand pounds has been
swallowed up in costs.

If I wanted other authorities for
Jarndyce and Jarndyce, I could rain
them on these pages, to the shame
of—a parsimonious public. There is
only one other point on which I offer a
word of remark. The possibility of what
is called spontaneous combustion has
been denied since the death of Mister
Krook; and my good friend Mister
Lewes (quite mistaken, as he soon
found, in supposing the thing to have
been abandoned by all authorities)
published some ingenious letters to me
at the time when that event was
chronicled, arguing that spontaneous
combustion could not possibly be.

I have no need to observe that I do
not wilfully or negligently mislead
my readers and that before I wrote
that description I took pains to
investigate the subject. There are
about thirty cases on record, of
which the most famous, that of the
Countess Cornelia de Baudi
Cesenate, was minutely
investigated and described by
Giuseppe Bianchini, a prebendary
of Verona, otherwise distinguished
in letters, who published an account
of it at Verona in 1731, which he
afterwards republished at Rome.

The appearances, beyond all rational
doubt, observed in that case are the
appearances observed in Mister
Krook's case. The next most famous
instance happened at Rheims six years
earlier, and the historian in that case is
Le Cat, one of the most renowned
surgeons produced by France. The
subject was a woman, whose husband
was ignorantly convicted of having
murdered her; but on solemn appeal to
a higher court, he was acquitted
because it was shown upon the
evidence that she had died the death of
which this name of spontaneous
combustion is given.

I do not think it necessary to add to
these notable facts, and that general
reference to the authorities which will
be found at page 30, vol. ii.,* the
recorded opinions and experiences of
distinguished medical professors,
French, English, and Scotch, in more
modern days, contenting myself with
observing that I shall not abandon the
facts until there shall have been a
considerable spontaneous combustion
of the testimony on which human
occurrences are usually received.**

In Bleak House I have purposely
dwelt upon the romantic side of
familiar things.

*Transcriber's note.
This referred to a specific page in the printed
book. In this Project Gutenberg edition the
pertinent information is in Chapter 30,
paragraph 90.

**Another case, very clearly described by
a dentist, occurred at the town of
Columbus, in the United States of
America, quite recently. The subject was a
German who kept a liquor-shop and was
an inveterate drunkard.

CHAPTER 1

In Chancery

London. Michaelmas term lately over, and
the Lord Chancellor sitting in Lincoln's Inn
Hall. Implacable November weather. As
much mud in the streets as if the waters
had but newly retired from the face of the
earth, and it would not be wonderful to
meet a Megalosaurus, forty feet long or
so, waddling like an elephantine lizard up
Holborn Hill. Smoke lowering down from
chimney-pots, making a soft black drizzle,
with flakes of soot in it as big as
full-grown snowflakes—gone into
mourning, one might imagine, for the
death of the sun. Dogs, undistinguishable
in mire.

Horses, scarcely better; splashed to their very
blinkers. Foot passengers, jostling one another's
umbrellas in a general infection of ill temper,
and losing their foot-hold at street-corners,
where tens of thousands of other foot
passengers have been slipping and sliding
since the day broke (if this day ever broke),
adding new deposits to the crust upon crust of
mud, sticking at those points tenaciously to the
pavement, and accumulating at compound
interest. Fog everywhere.

Fog up the river, where it flows among
green aits and meadows; fog down the
river, where it rolls defiled among the
tiers of shipping and the waterside
pollutions of a great (and dirty) city. Fog
on the Essex marshes, fog on the
Kentish heights. Fog creeping into the
cabooses of collier-brigs; fog lying out
on the yards and hovering in the rigging
of great ships; fog drooping on the
gunwales of barges and small boats.

Fog in the eyes and throats of ancient
Greenwich pensioners, wheezing by the
firesides of their wards; fog in the stem
and bowl of the afternoon pipe of the
wrathful skipper, down in his close cabin;
fog cruelly pinching the toes and fingers of
his shivering little 'prentice boy on deck.
Chance people on the bridges peeping
over the parapets into a nether sky of fog,
with fog all round them, as if they were up
in a balloon and hanging in the misty
clouds.

Gas looming through the fog in divers
places in the streets, much as the sun
may, from the spongey fields, be seen
to loom by husbandman and
ploughboy. Most of the shops lighted
two hours before their time—as the gas
seems to know, for it has a haggard
and unwilling look. The raw afternoon is
rawest, and the dense fog is densest,
and the muddy streets are muddiest
near that leaden-headed old
obstruction, appropriate ornament for
the threshold of a leaden-headed old
corporation, Temple Bar.

And hard by Temple Bar, in
Lincoln's Inn Hall, at the very
heart of the fog, sits the Lord
High Chancellor in his High
Court of Chancery. Never can
there come fog too thick, never
can there come mud and mire
too deep, to assort with the
groping and floundering
condition which this High Court
of Chancery, most pestilent of
hoary sinners, holds this day in
the sight of heaven and earth.

On such an afternoon, if ever, the Lord
High Chancellor ought to be sitting
here—as here he is—with a foggy glory
round his head, softly fenced in with
crimson cloth and curtains, addressed by
a large advocate with great whiskers, a
little voice, and an interminable brief, and
outwardly directing his contemplation to
the lantern in the roof, where he can see
nothing but fog.

On such an afternoon some score of
members of the High Court of
Chancery bar ought to be—as here
they are—mistily engaged in one of
the ten thousand stages of an
endless cause, tripping one another
up on slippery precedents, groping
knee-deep in technicalities, running
their goat-hair and horsehair warded
heads against walls of words and
making a pretence of equity with
serious faces, as players might.

On such an afternoon the various
solicitors in the cause, some two or three
of whom have inherited it from their
fathers, who made a fortune by it, ought
to be—as are they not?—ranged in a
line, in a long matted well (but you might
look in vain for truth at the bottom of it)
between the registrar's red table and the
silk gowns, with bills, cross-bills,
answers, rejoinders, injunctions,
affidavits, issues, references to masters,
masters' reports, mountains of costly
nonsense, piled before them.

Well may the court be dim, with wasting
candles here and there; well may the fog
hang heavy in it, as if it would never get out;
well may the stained-glass windows lose their
colour and admit no light of day into the
place; well may the uninitiated from the
streets, who peep in through the glass panes
in the door, be deterred from entrance by its
owlish aspect and by the drawl, languidly
echoing to the roof from the padded dais
where the Lord High Chancellor looks into
the lantern that has no light in it and where
the attendant wigs are all stuck in a fog-bank!

This is the Court of Chancery, which has
its decaying houses and its blighted
lands in every shire, which has its
worn-out lunatic in every madhouse and
its dead in every churchyard, which has
its ruined suitor with his slipshod heels
and threadbare dress borrowing and
begging through the round of every
man's acquaintance, which gives to
monied might the means abundantly of
wearying out the right, which so exhausts
finances, patience, courage, hope, so
overthrows the brain and breaks the
heart, that there is not an honourable
man among its practitioners who would
not give—who does not often give—the
warning, "Suffer any wrong that can be
done you rather than come here!" Who
happen to be in the Lord Chancellor's
court this murky afternoon besides the
Lord Chancellor, the counsel in the
cause, two or three counsel who are
never in any cause, and the well of
solicitors before mentioned?

ХОЛОДНЫЙ ДОМ

Чарльза Диккенса

ПРЕДИСЛОВИЕ

Один судья Канцлерского суда однажды
удостоил меня своею любезностью, сообщив
мне — в числе прочих ста пятидесяти мужчин
и женщин, отнюдь не страдающих
умопомешательством, — что Канцлерский
суд, хотя и является блистательным
предметом широко распространённых
предрассудков (при этих словах мне
показалось, что взгляд судьи скользнул в
мою сторону), был почти безупречен.

Он признал, что в темпах его работы
имелись, правда, кое-какие незначительные
изъяны, но это было преувеличено и
целиком объяснялось «скаредностью
публики» — той виновной публики, которая,
как выяснилось, до недавнего времени
самым упорным образом противилась
увеличению числа судей Канцлерского суда,
назначенных — по-моему, ещё Ричардом
Вторым, хотя любой другой король подойдёт
столь же хорошо. Это показалось мне
слишком глубокой шуткой, чтобы вставить её
в текст этой книги, — иначе я вложил бы её в
уста Кенджа-Переговорщика или господина
Воулза, ибо думаю, что один из них и был её
автором. В подобных устах я мог бы
сопроводить её уместной цитатой из одного
из шекспировских сонетов:

«Моя природа подчинилась

Тому, с чем трудится, как рука красильщика:

Пожалей же меня и пожелай мне
обновления!»

Но поскольку бережливой публике полезно
знать, что делалось и по сей день делается в
этом отношении, я упомяну здесь, что всё
изложенное на этих страницах о
Канцлерском суде в существенных чертах
правдиво и не выходит за пределы правды.
Дело Гридли лишь в несущественных
деталях отличается от одного реального
случая, преданного огласке
незаинтересованным лицом, которое по роду
занятий было знакомо со всем чудовищным
беззаконием от начала до конца.

В настоящее время (август 1853 года) на
рассмотрении суда находится дело, начатое
почти двадцать лет назад, в котором
единовременно выступали от тридцати до
сорока адвокатов, в котором расходы
составили семьдесят тысяч фунтов, —
ДЕЛО, ВОЗБУЖДЁННОЕ К ВЗАИМНОЙ
ВЫГОДЕ СТОРОН, — и которое (как меня
уверяют) ни на шаг не ближе к своему
завершению, чем в день своего начала.
Существует ещё одно широко известное
дело в Канцлерском суде, ещё не решённое,
начатое до конца прошлого века и
поглотившее в виде судебных издержек
более чем вдвое больше семидесяти тысяч
фунтов.

Если бы мне понадобились дополнительные
подтверждения дела Джарндисов, я мог бы
обрушить их на эти страницы к стыду...
скаредной публики. Есть лишь ещё один
момент, о котором я хочу сказать слово.
Возможность так называемого
самовозгорания была отрицаема со времени
смерти господина Крука; и мой добрый друг
господин Льюис (весьма ошибавшийся, как
вскоре выяснилось, полагая, будто это
явление было оставлено без внимания всеми
авторитетами) опубликовал в то время, когда
описанное событие было занесено в хроники,
ряд остроумных писем ко мне, в которых
доказывал, что самовозгорание никак не
могло произойти.

Мне нет нужды объяснять, что я не вводил
своих читателей в заблуждение ни
умышленно, ни по небрежности, и что
прежде чем написать это описание, я
тщательно изучил данный предмет.
Существует около тридцати
задокументированных случаев, из которых
наиболее знаменитый — случай графини
Корнелии де Бауди Чезенате — был
подробно исследован и описан Джузеппе
Бьянкини, пребендарием Вероны,
прославившимся и на литературном
поприще, который опубликовал описание
этого случая в Вероне в 1731 году, а
впоследствии переиздал его в Риме.

Признаки, наблюдавшиеся в том случае —
вне всяких разумных сомнений, — те же
самые, что наблюдались в деле господина
Крука. Следующий по известности случай
произошёл в Реймсе шестью годами ранее, и
летописцем в том случае являлся Ле Ка,
один из наиболее прославленных хирургов,
которых произвела на свет Франция.
Жертвой была женщина, чей муж был по
неведению осуждён за её убийство; однако
при торжественном обращении в
вышестоящую инстанцию он был оправдан,
ибо на основании доказательств было
установлено, что она скончалась именно той
смертью, которая и носит это название —
самовозгорание.

Я не считаю нужным добавлять к этим
примечательным фактам и к общей ссылке
на авторитеты, которую можно найти на
странице 30, том II,* зафиксированные
мнения и опыт выдающихся медицинских
профессоров — французских, английских и
шотландских — в более современные дни,
ограничившись замечанием, что не откажусь
от этих фактов до тех пор, пока не
произойдёт значительное самовозгорание
свидетельств, на которых обычно принято
принимать за достоверные человеческие
события.**

В «Холодном доме» я намеренно
останавливался на романтической стороне
привычных вещей.

*Примечание переписчика.
Это отсылает к конкретной странице в
печатном издании. В настоящем издании
Проекта Гутенберг соответствующие
сведения находятся в главе 30, абзац 90.

**Другой случай, весьма ясно описанный
дантистом, произошёл в городе Коламбус, в
Соединённых Штатах Америки, совсем
недавно. Жертвой был немец, державший
лавку спиртных напитков и отъявленный
пьяница.

ГЛАВА 1

В Канцлерском суде

Лондон. Михайловский судебный срок только
что закончился, и Лорд-канцлер заседает в
зале Линкольнс-Инна. Неумолимая
ноябрьская погода. Столько грязи на улицах,
словно воды лишь недавно отступили с лица
земли, и не было бы ничего удивительного в
том, чтобы встретить мегалозавра футов
сорока в длину, вразвалку бредущего,
подобно слонообразной ящерице, вверх по
Холборн-хиллу. Дым, клубящийся вниз из
каминных труб, сеет мягкую чёрную морось с
хлопьями сажи, величиной с настоящие
снежинки, — впавший в траур, можно
вообразить, по смерти солнца. Собаки,
неразличимые в грязи.

Лошади — немногим лучше; забрызганные
до самых шор. Пешеходы, задевающие друг
друга зонтами в общей эпидемии дурного
настроения и теряющие почву под ногами на
уличных углах, где десятки тысяч других
пешеходов скользили и оскальзывались с
самого рассвета (если у этого дня вообще
был рассвет), добавляя новые слои к коросте
грязи, намертво прилипшей к мостовой и
накапливающейся на сложных процентах.
Туман повсюду.

Туман над рекой, где она течёт среди
зелёных островков и лугов; туман под рекой,
где она катится замутнённая среди ярусов
кораблей и береговых нечистот большого (и
грязного) города. Туман над болотами
Эссекса, туман над кентскими холмами.
Туман, проникающий в камбузы угольных
бригов; туман, распростёртый над реями и
висящий в такелаже больших кораблей;
туман, оседающий на планшири барж и
шлюпок.

Туман в глазах и горлах престарелых
пенсионеров Гринвича, кашляющих у
каминов в своих палатах; туман в чубуке и
чаше послеполуденной трубки сердитого
шкипера, сидящего в тесной каюте; туман,
жестоко щиплющий пальцы рук и ног
дрожащего юного юнги на палубе.
Случайные прохожие на мостах,
заглядывающие через парапеты в нижнее
небо из тумана, окружённые туманом со всех
сторон, словно они поднялись на воздушном
шаре и повисли в туманных облаках.

Газовые фонари, мерцающие сквозь туман в
различных местах на улицах, — совсем как
солнце, которое пахарь и пастух могут
видеть сквозь туман над губчатыми полями.
Большинство лавок освещены за два часа до
положенного времени — как будто газ сам
знает об этом, ибо вид у него измученный и
нехотящий. Сырой послеполудень наиболее
сыр, плотный туман наиболее густ, а грязные
улицы наиболее грязны вблизи той
свинцово-тупой старой преграды,
подобающего украшения для порога
свинцово-тупой старой корпорации, —
Темпл-Бара.

И поблизости от Темпл-Бара, в зале
Линкольнс-Инна, в самом сердце тумана,
сидит Лорд Верховный канцлер в своём
Верховном Канцлерском суде. Никогда не
бывает туман слишком густым, никогда не
бывает грязи и слякоти слишком глубокой,
чтобы соответствовать тому состоянию
ощупью бредущего и беспомощно
барахтающегося заведения, каковым
является этот Верховный Канцлерский суд,
наидряхлейший из закоренелых грешников,
пребывающий в этот день перед лицом неба
и земли.

В такой именно послеполудень, если вообще
когда-нибудь, Лорду Верховному канцлеру
следует заседать здесь — как он и заседает
— с туманным сиянием вокруг головы, мягко
укрытой в пурпурные сукна и занавеси,
выслушивая великого адвоката с пышными
бакенбардами, тонким голосом и
нескончаемым делом, и устремляя взор
внешне к фонарю в кровле, где он ничего не
видит, кроме тумана.

В такой именно послеполудень некоторое
количество членов коллегии адвокатов
Верховного Канцлерского суда должны здесь
находиться — и вот они здесь — в туманной
занятости одной из десяти тысяч стадий
бесконечного дела, спотыкаясь друг о друга
на скользких прецедентах, бредя по колено в
технических тонкостях, расшибая свои
головы в козьих и конских волосяных париках
о стены из слов и разыгрывая притворство
справедливости с серьёзными лицами,
подобно актёрам.

В такой именно послеполудень различные
поверенные по делу, двое или трое из
которых унаследовали его от своих отцов,
нажившихся на нём состояние, должны — как
же иначе? — стоять в ряд в длинном
устланном дорожкой колодце (но истины на
его дне вы искали бы напрасно) между
красным столом регистратора и шёлковыми
мантиями, а перед ними громоздились бы
иски, встречные иски, ответы, возражения,
запреты, аффидевиты, постановки вопросов,
отсылки к мастерам, доклады мастеров, горы
дорогостоящей бессмыслицы.

Пусть же суд будет тёмен при чахнущих там
и сям свечах; пусть туман висит в нём тяжко,
словно никогда не рассеется; пусть
витражные окна утрачивают краски и не
пропускают дневного света в это место; пусть
непосвящённые с улицы, заглядывающие
сквозь стёклышки в двери, отпугиваются его
совиным видом и протяжным бормотанием,
лениво отдающимся эхом к кровле с мягко
обитого помоста, где Лорд Верховный
канцлер смотрит в фонарь, в котором нет
света, и где все сопровождающие парики
застряли в туманном банке!

Вот он — Канцлерский суд, у которого есть
свои гнилые дома и опустошённые земли в
каждом графстве, у которого есть свой
выжитый из ума безумец в каждой лечебнице
и свои мертвецы в каждом погосте, у
которого есть свой разорённый тяжущийся в
стоптанных башмаках и поношенном платье,
занимающий и выпрашивающий по кругу
всех знакомых, который даёт денежной силе
обильные средства изматывать правоту,
который так истощает состояния, терпение,
мужество и надежду, так сокрушает разум и
разбивает сердце, что нет среди его
практиков ни одного честного человека,
который не давал бы — который не даёт
нередко — предупреждения: «Стерпи любую
обиду, какую тебе могут нанести, лишь бы не
идти сюда!» Кто же ещё в эту мрачную
послеполудень находится в суде
Лорд-канцлера, помимо самого
Лорд-канцлера, адвокатов по делу, двух-трёх
адвокатов, никогда не участвующих ни в
каком деле, и упомянутого колодца с
поверенными?

1/4050