ВОСПОМИНАНИЯ БИРЖЕВОГО
СПЕКУЛЯНТА
Эдвин Лефевр
Глава 1
Я начал работать сразу после окончания
начальной школы. Меня взяли
мальчиком-котировщиком в брокерскую
контору. Я был ловок в цифрах. В школе я
освоил программу трёх лет арифметики за
один год. Особенно хорошо мне давался
устный счёт. В обязанности
мальчика-котировщика входило выставлять
цифры на большой доске в зале для
клиентов. Обычно кто-нибудь из клиентов
сидел у тикера и выкрикивал цены. Как бы
быстро они ни сыпались — я не отставал.
Цифры всегда держались у меня в памяти.
Никаких затруднений.
В конторе хватало и других служащих.
Разумеется, я сдружился с кое-кем из ребят,
однако в часы активного рынка с десяти утра
до трёх пополудни работа не давала мне и
рта раскрыть лишний раз. Да я и сам был не
охотник болтать в рабочее время.
Но и в суматохе оживлённого рынка я не
переставал думать о своём деле. Котировки
не были для меня просто ценами акций —
столько-то долларов за штуку. Это были
числа. Конечно, они что-то означали. Они
постоянно менялись. Только это и занимало
меня — перемены. Почему они менялись? Я
не знал. Меня это не заботило. Я об этом не
думал. Я просто видел, что они меняются.
Вот и всё, о чём мне приходилось
размышлять пять часов каждый день и два
часа по субботам: что они всегда меняются.
Так я впервые заинтересовался поведением
цен. У меня была превосходная память на
цифры. Я мог в подробностях воспроизвести,
как вели себя цены в предыдущий день —
незадолго до того, как шли вверх или вниз.
Пристрастие к устному счёту пришлось очень
кстати.
Я заметил, что при росте так же, как и при
падении, цены акций, можно сказать,
обнаруживают определённые повадки.
Параллельных случаев было сколько угодно,
и они давали прецеденты, которыми я
руководствовался. Мне было лишь
четырнадцать, но, накопив в уме сотни
наблюдений, я принялся проверять их
точность — сопоставляя поведение акций
сегодня с тем, что бывало прежде. Не
прошло много времени, как я начал
предугадывать движения цен. Единственным
ориентиром мне служили, как я и говорю, их
прошлые показания. Я держал в голове
«таблицы формы». Я их «засекал». Вы
понимаете, что я имею в виду. Можно
уловить, например, момент, когда покупки
лишь самую малость перевешивают
продажи. На бирже идёт сражение, и лента
— ваш телескоп. На неё можно полагаться в
семи случаях из десяти.
Ещё один урок, усвоенный мною рано: на
Уолл-стрит нет ничего нового. И быть не
может, ведь спекуляция стара как мир. Всё,
что происходит на бирже сегодня, уже
происходило прежде и будет происходить
снова. Этого я никогда не забывал. Думаю,
мне и вправду удаётся помнить — когда и как
это случалось. То, что я помню именно так,
— это мой способ обращать опыт в капитал.
Я так увлёкся своей игрой и так жаждал
предвидеть подъёмы и спады по всем
активным акциям, что завёл себе маленькую
книжку. В ней я записывал свои наблюдения.
Это была не книга воображаемых сделок —
таких, какие многие ведут лишь затем, чтобы
выиграть или проиграть миллионы долларов,
не теряя голову и не попадая в работный
дом. Скорее, это было нечто вроде записей о
моих удачах и промахах; и вслед за
определением вероятных движений меня
больше всего занимало то, верно ли я
наблюдал, — иными словами, был ли я прав.
Предположим, что, изучив все колебания дня
по какой-нибудь активной акции, я приходил к
выводу, что она ведёт себя точно так же, как
обычно перед тем, как упасть на восемь или
десять пунктов. Что ж, я записывал акцию и
цену в понедельник, а памятуя о прошлых
показателях, выписывал, что с ней должно
случиться во вторник и в среду. Позднее я
сверял написанное с реальными
показаниями тикера.
Вот как я впервые обратил внимание на то,
что говорит лента. Колебания с самого
начала связывались в моём уме с
движениями вверх или вниз. Разумеется, за
каждым колебанием всегда стоит причина, но
лента не занимается объяснением того,
почему и отчего. Она не вдаётся в
подробности. В четырнадцать лет я не
спрашивал ленту «почему» — не спрашиваю
и сейчас, в сорок. Причина того, что делает
та или иная акция сегодня, может стать
известна через два-три дня, недели или
месяцы. Но какое это имеет значение? Ваше
дело с лентой — сейчас, а не завтра.
Причина подождёт. Но нужно действовать
немедленно, иначе упустишь момент. Снова
и снова я наблюдаю это своими глазами. Вы,
должно быть, помните, что на днях «Полая
труба» упала на три пункта, тогда как весь
остальной рынок резко поднялся. Таков был
факт. В следующий понедельник стало
известно, что директора отменили
дивиденды. Вот и причина. Они знали, что
собираются сделать, и даже если сами акций
не продавали, то уж во всяком случае и не
покупали. Никаких покупок изнутри — никаких
оснований, чтобы акция не падала.
Ну вот, я вёл свою маленькую памятную
книжку, пожалуй, полгода. Вместо того чтобы
идти домой сразу по окончании работы, я
записывал нужные цифры и изучал
изменения, всё время выискивая повторения
и параллели в поведении — учась читать
ленту, хотя в ту пору и не сознавал этого.
Однажды один из конторских мальчишек —
он был постарше меня — подошёл ко мне в
обеденный перерыв и по секрету спросил,
есть ли у меня деньги.
«А зачем тебе знать?» — сказал я.
«Ну,» — ответил он, — «у меня есть
отличная наводка на Burlington. Хочу
сыграть, если найду партнёра.» «Как это —
сыграть?» — спросил я. По моему
разумению, играть или хотя бы иметь
возможность сыграть на наводках могли
только клиенты — старые дядьки с кучей
денег. Это ведь стоило сотни, а то и тысячи
долларов, чтобы войти в игру. Что-то вроде
того, как иметь собственный экипаж с
кучером в цилиндре.
«Вот именно — сыграть!» — сказал он.
«Сколько у тебя есть?» «Сколько тебе
нужно?» «Ну, я могу торговать пятью
акциями, выставив 5 долларов маржи.» «Как
ты собираешься играть?» «Куплю столько
Burlington, сколько бакет-шоп позволит мне
держать на те деньги, что дам ему в качестве
маржи,» — сказал он. «Она точно пойдёт
вверх. Это как подобрать деньги с земли. Мы
удвоим наши в два счёта.» «Подожди!» —
сказал я ему и вытащил свою маленькую
книжку с данными.
Меня интересовало не удвоение денег, а его
слова о том, что Burlington пойдёт вверх.
Если это так, моя записная книжка должна
была это подтвердить. Я посмотрел. И
верно: Burlington, судя по моим расчётам,
вела себя так же, как обычно перед тем, как
идти вверх. В жизни я ещё ничего не покупал
и не продавал и никогда не играл с другими
ребятами. Но я видел одно: это
превосходный случай проверить точность
моей работы, моего увлечения. Меня тут же
осенило: если мои данные не работают на
практике, то и теорию не стоит принимать
всерьёз. Я отдал ему всё, что у меня было, и
на объединённые средства он отправился в
один из соседних бакет-шопов и купил
Burlington. Через два дня мы закрыли
позицию. Моя прибыль составила 3 доллара
12 центов.
После той первой сделки я начал
спекулировать самостоятельно в
бакет-шопах. В обеденный перерыв я
заходил туда и покупал или продавал — мне
было всё равно. Я играл по системе, а не
ставил на любимую акцию и не
руководствовался чужими мнениями. Всё,
что я знал, — это её арифметика. По сути,
мой подход был идеальным для торговли в
бакет-шопе, где трейдер просто делает
ставки на колебания, которые тикер печатает
на ленте.
Прошло немного времени, и я стал выносить
из бакет-шопов значительно больше, чем
зарабатывал на месте в брокерской конторе.
Я бросил место. Родители возражали, но
много не говорили, видя, сколько я
зарабатываю. Я был ещё мальчишкой, а
жалованье конторского мальчика было
невелико. Сам по себе я справлялся куда
лучше.
Мне было пятнадцать, когда я впервые
скопил тысячу долларов и выложил
наличные перед матерью — всё
заработанное в бакет-шопах за несколько
месяцев, не считая того, что я уже принёс
домой. Мать подняла страшный переполох.
Она хотела, чтобы я положил деньги в
сберегательную кассу, подальше от
соблазна. Говорила, что никогда не
слышала, чтобы пятнадцатилетний мальчик
заработал столько, начав с нуля. Ей не
верилось, что это настоящие деньги. Она
вечно тревожилась и беспокоилась. Но я
думал лишь об одном: что могу продолжать
доказывать правоту своих расчётов. В этом и
есть весь азарт — быть правым, используя
голову. Если я был прав, торгуя десятью
акциями, то при торговле сотней я был бы в
десять раз правее. Вот что для меня значило
иметь больше маржи — я был прав с
большей выразительностью. Больше
смелости? Нет! Никакой разницы! Если у
меня всего десять долларов и я их рискую —
я куда храбрее, чем когда рискую
миллионом, имея в запасе ещё один
миллион.
Словом, в пятнадцать лет я неплохо
зарабатывал на жизнь за счёт биржи.
Начинал в мелких бакет-шопах, где
человека, торгующего двадцатью акциями за
раз, подозревали в том, что это сам Джон У.
Гейтс в маскировке или Дж. П. Морган
инкогнито. Бакет-шопы в те времена редко
кидали своих клиентов. Не было нужды.
Существовали другие способы разлучить
клиентов с их деньгами, даже когда те
угадывали правильно. Дело было
чрезвычайно прибыльным. Когда его вели
честно — то есть, в той мере, в какой
бакет-шоп вообще мог быть честным, —
колебания сами разбирались с мелкими
ставками. Маржи в три четверти пункта
вполне достаточно, чтобы оказаться
вытертым даже при незначительном откате.
К тому же ни один мошенник не мог снова
войти в игру. Ему не дали бы торговать.
Последователей у меня не было. Я держал
своё дело при себе. Да и само по себе это
было дело одного человека. Это была моя
голова, не правда ли? Цены либо шли туда,
куда я их направлял, без всякой помощи
приятелей или партнёров, либо шли в другую
сторону — и никто не мог остановить их из
любезности ко мне. Я не видел, зачем
кому-то рассказывать о своих делах. Друзья
у меня, конечно, есть, но моё дело всегда
оставалось прежним — делом одного
человека. Вот почему я всегда действовал в
одиночку.
Как бы то ни было, не прошло много
времени, как бакет-шопы ополчились на
меня за то, что я их обыгрывал. Я входил и
выкладывал маржу, но они смотрели на неё,
не торопясь хватать. Говорили, что ничего
нет. Вот тогда-то меня и прозвали Юным
Игроком. Мне всё время приходилось менять
брокеров, переходя из одного бакет-шопа в
другой. Дошло до того, что я стал называть
вымышленное имя. Начинал с малого —
пятнадцать-двадцать акций. Порой, когда они
начинали подозревать, я нарочно сначала
проигрывал, а потом как следует их щипал.
Конечно, через некоторое время я
оказывался для них слишком накладным, и
они говорили мне, чтобы я убирался вместе
со своим делом и не мешал дивидендам
хозяев.
Однажды, когда крупная контора, с которой я
торговал несколько месяцев, закрыла для
меня доступ, я твёрдо решил забрать у них
ещё немного их денег. У этого бакет-шопа
были отделения по всему городу — в холлах
гостиниц и в соседних городах. Я пришёл в
одно из гостиничных отделений, задал
управляющему несколько вопросов и
наконец приступил к торговле. Но едва я
стал действовать с активной акцией своим
особым способом, как из головного офиса
начали поступать телеграммы: кто это там
торгует? Управляющий передал мне вопрос,
и я назвался Эдвардом Робинсоном из
Кембриджа. Он по телефону сообщил
радостную новость главному. Но тот конец
захотел знать, как я выгляжу. Когда
управляющий спросил меня об этом, я
ответил: «Скажите ему, что я низенький
толстяк с тёмными волосами и густой
бородой!» Но вместо этого он описал меня
правдиво — выслушал ответ, покраснел,
повесил трубку и велел мне убираться.
«Что они вам сказали?» — вежливо спросил
я его.
«Они сказали: "Ты, такой-сякой дурак, разве
мы тебе не говорили не брать дел от Ларри
Ливингстона? А ты преспокойно позволил
ему обчистить нас на 700 долларов!"» Что
ещё они ему наговорили, он не сообщил.
Я пробовал одно отделение за другим, но в
конце концов везде меня узнали, и мои
деньги ни в одной из их контор не
принимались. Я уже не мог зайти посмотреть
на котировки, чтобы кто-нибудь из клерков не
отпустил шпильку. Я пытался добиться,
чтобы они принимали меня через большие
промежутки, распределяя визиты между
всеми отделениями. Но и это не помогло.
Наконец остался лишь один — самый
крупный и богатый из всех —
«Косметополитен Сток Брокераж Компани».
«Косметополитен» пользовался репутацией
первоклассного заведения и вёл огромный
бизнес. У него были отделения во всех
промышленных городах Новой Англии.
Поначалу они принимали мою торговлю, и я
покупал и продавал акции, зарабатывал и
терял деньги месяцами, но в конце концов
произошло то же, что обычно. Отказать мне в
открытую, как мелкие конторы, они не
решились. Ах, дело было не в рыцарстве —
просто они знали, что огласка о том, что они
не принимают клиента лишь потому, что тот
умудряется немного зарабатывать, бросит на
них тень. Но они сделали следующую
худшую вещь — обязали меня вносить маржу
в три пункта и сверх того поначалу платить
премию в полпункта, затем в один пункт, а
под конец — полтора пункта. Ничего себе
гандикап! Как это работало? Просто.
Допустим, «Стил» стоит 90, и вы покупаете.
Обычный тикет читался: «Куплено десять
«Стил» по 90⅛». При марже в один пункт это
означало: если акция падает до 89¼, вас
автоматически вышибают. В бакет-шопе от
клиента не требуют довнести маржу и не
ставят его перед мучительной
необходимостью давать брокеру команду
продавать по любой цене.
Но когда «Косметополитен» добавил эту
премию, это был удар ниже пояса. Это
означало, что если цена при покупке была
90, то вместо тикета «Куплено «Стил» по
90⅛» там значилось: «Куплено «Стил» по
91⅛». Акция могла вырасти на целый пункт с
четвертью после моей покупки — и я всё
равно оставался бы в убытке при закрытии
сделки. А настаивая ещё и на марже в три
пункта с самого начала, они сокращали мои
торговые возможности на две трети. И
всё-таки это был единственный бакет-шоп,
готовый принимать мои сделки, и мне
оставалось либо принять их условия, либо
вовсе прекратить торговлю.
Разумеется, у меня бывали и взлёты, и
падения, но в целом я оставался в
выигрыше. Однако людей из
«Косметополитена» не устраивал даже тот
чудовищный гандикап, которого должно было
хватить, чтобы сломить кого угодно. Они
попытались меня перехитрить. Не вышло. Я
спасся благодаря одному из своих
предчувствий.
«Косметополитен», как я уже говорил, был
моим последним прибежищем. Это был
богатейший бакет-шоп в Новой Англии, и, как
правило, они не устанавливали лимита на
сделку. Думаю, я был у них самым крупным
индивидуальным трейдером — из числа
постоянных, каждодневных клиентов. У них
был прекрасный офис и самая большая и
полная котировальная доска из всех, что мне
когда-либо доводилось видеть. Она тянулась
вдоль всей длины большого зала, и на ней
были выставлены котировки всего, чего
только можно вообразить. Я имею в виду
акции, торгуемые на Нью-Йоркской и
Бостонской фондовых биржах, хлопок,
пшеницу, продовольствие, металлы — всё,
что покупалось и продавалось в Нью-Йорке,
Чикаго, Бостоне и Ливерпуле.
Вы знаете, как торговали в бакет-шопах. Вы
отдавали деньги клерку и говорили, что
хотите купить или продать. Он смотрел на
тикер или котировальную доску и брал цену
оттуда — последнюю, разумеется. Время он
тоже проставлял на тикете, так что тот почти
напоминал обычный брокерский отчёт — то
есть, что они купили или продали для вас
столько-то акций такой-то компании по
такой-то цене в такое-то время такого-то дня
и получили от вас столько-то денег. Когда вы
хотели закрыть сделку, вы шли к клерку —
тому же или другому, это зависело от
заведения, — и говорили ему. Он брал
последнюю цену или, если акция не
проявляла активности, ждал следующей
котировки, пришедшей по тикеру. Он
вписывал эту цену и время на ваш тикет,
ставил «О.К.» и возвращал вам, после чего
вы шли к кассиру и получали причитающиеся
наличные. Разумеется, когда рынок шёл
против вас и цена пересекала предел,
установленный вашей маржой, ваша сделка
автоматически закрывалась, и тикет
превращался в ещё один клочок бумаги.
В мелких бакет-шопах, где можно было
торговать от пяти акций, тикеты
представляли собой небольшие листки —
разного цвета для покупки и продажи, — и
порой, например в разгар горячего бычьего
рынка, шопы бывали крепко прижаты, потому
что все клиенты оказывались быками и
оказывались правы. Тогда бакет-шоп
вычитал комиссию и на покупку, и на
продажу, и если вы купили акцию по 20, тикет
читался как 20¼. Таким образом, на ваши
деньги приходился ход лишь в ¾ пункта.
Но «Косметополитен» был лучшим
заведением в Новой Англии. У него были
тысячи клиентов, и, по-моему, я был
единственным человеком, которого там
боялись. Ни убийственная премия, ни
трёхпунктовая маржа, которые от меня
требовали, особо не сокращали моей
торговли. Я продолжал покупать и продавать
столько, сколько они позволяли. Порой у
меня была открытая позиция в 5000 акций.
Итак, в тот день, о котором я собираюсь
рассказать, я держал «шорт» в три тысячи
пятьсот акций «Сахара». У меня на руках
было семь больших розовых тикетов по
пятьсот акций каждый. «Косметополитен»
использовал большие листки с пустой
графой, куда можно было вписывать
дополнительную маржу. Разумеется,
бакет-шопы никогда не требовали довнести
маржу. Чем тоньше верёвочка, тем лучше
для них, ибо их прибыль в том, чтобы вас
вытереть. В мелких шопах, если вы хотели
дополнительно укрепить позицию,
выписывали новый тикет — чтобы взять с
вас комиссию на покупку и дать ход лишь в ¾
пункта на каждый пункт снижения, поскольку
комиссию на продажу они считали точно так
же, как если бы это была новая сделка.
Итак, в тот день, помню, я держал в марже
свыше 10 000 долларов.
Мне было лишь двадцать, когда я впервые
скопил десять тысяч долларов наличными. И
вы бы слышали мою мать! Она говорила так,
будто десять тысяч долларов носил при себе
разве что старый Джон Д., и всё уговаривала
меня успокоиться и пойти в какое-нибудь
настоящее дело. Мне с трудом удавалось
убедить её, что я не играю в азартные игры,
а зарабатываю деньги с помощью расчётов.
Но она видела лишь одно: десять тысяч
долларов — это огромные деньги. А я видел
лишь одно: больше маржи.
Я открыл 3500 акций «Сахара» в «шорт» по
105¼. В зале был ещё один человек, Генри
Уильямс, державший «шорт» в 2500 акций. Я
обычно сидел у тикера и выкрикивал
котировки для мальчика у доски. Цена вела
себя так, как я и предполагал. Она бодро
пошла вниз пары пунктов и ненадолго
остановилась, чтобы перевести дух перед
следующим нырком. Общий рынок был
довольно мягким, и всё выглядело
многообещающим.
Но вдруг мне перестало нравиться, как
«Сахар» задерживается. Мне стало не по
себе. Я почувствовал, что нужно выйти из
рынка. Потом он продался по 103 — это был
дневной минимум, — но вместо того чтобы
обрести уверенность, я почувствовал ещё
большую неопределённость. Я знал, что
что-то не так, но не мог точно определить
где. А если что-то надвигается, и я не знаю
откуда, — я не смогу от этого уберечься. В
таком случае лучше выйти из рынка.
Понимаете, я не делаю вещей вслепую. Мне
это не нравится. Никогда не нравилось. Ещё
мальчишкой я должен был знать, почему
следует поступать так, а не иначе. Но на этот
раз у меня не было ни одного веского
довода, и всё же мне было так не по себе,
что я не мог этого вынести. Я окликнул
одного знакомого, Дэйва Уаймана, и сказал
ему: «Дэйв, займи моё место. Мне нужно,
чтобы ты кое-что для меня сделал. Немного
задержи выкрик следующей цены «Сахара»,
ладно?»
Он согласился, я встал и уступил ему место у
тикера, чтобы он выкрикивал цены мальчику
у доски. Я вытащил из кармана семь тикетов
на «Сахар» и подошёл к стойке, к тому
клерку, который делал отметки на тикетах
при закрытии сделок. Но я толком не
понимал, зачем выходить из рынка, и потому
просто стоял, прислонившись к стойке, держа
тикеты в руке так, чтобы клерк их не видел.
Вскоре я услышал щёлканье телеграфного
аппарата и заметил, что Том Бёрнем, клерк,
быстро повернул голову и стал
прислушиваться. Тут я почувствовал, что
здесь что-то нечисто затевается, и решил не
ждать больше ни минуты.
В этот момент Дэйв Уайман у тикера начал:
«Са—», и быстрее молнии я шлёпнул тикеты
на стойку перед клерком и выкрикнул:
«Закрыть «Сахар»!» — прежде чем Дэйв
успел выкрикнуть цену до конца. Так что
контора была вынуждена закрыть мой
«Сахар» по последней котировке. Дэйв
выкрикнул снова 103.
По моим расчётам, «Сахар» должен был к
этому времени пробить уровень 103. Мотор
не работал как надо. У меня было чувство,
что где-то рядом ловушка. Во всяком случае,
телеграфный аппарат застучал вовсю, и я
заметил, что Том Бёрнем, клерк, оставил мои
тикеты непомеченными там, где я их
положил, и слушает щёлканье, точно ожидая
чего-то. Тогда я крикнул ему: «Эй, Том,
какого чёрта ты ждёшь? Проставь цену на
этих тикетах — 103! Пошевеливайся!» Все в
зале услышали меня и стали смотреть в
нашу сторону, спрашивая, в чём дело, —
ведь хотя «Косметополитен» никогда ещё не
жульничал, всего не знаешь, а паника в
бакет-шопе может начаться так же, как набег
на банк. Если один клиент заподозрит что-то,
другие последуют его примеру. Том скроил
кислую мину, но подошёл и проставил на
моих тикетах «Закрыто по 103», после чего
сдвинул все семь в мою сторону.
Физиономия у него была ещё та.
Расстояние от места Тома до кассирской
кассы не превышало восьми футов. Но я ещё
не добрался до кассира за деньгами, когда
Дэйв Уайман у тикера взволнованно
закричал: «Батюшки! «Сахар» — 108!» Но
было уже поздно; я лишь засмеялся и
крикнул Тому: «На этот раз не вышло,
приятель, а?»
Разумеется, это был сговор. Мы с Генри
Уильямсом держали в совокупности «шорт»
в шесть тысяч акций «Сахара». Бакет-шоп
держал мою маржу и маржу Генри, и в
конторе могло быть ещё немало других
«медведей» по «Сахару» — возможно,
восемь или десять тысяч акций в общей
сложности. Предположим, у них было 20 000
долларов в виде маржи по «Сахару». Этого
было достаточно, чтобы контора пошла на
манипуляцию на Нью-Йоркской фондовой
бирже и вытерла нас всех. В старые
времена, когда бакет-шоп обнаруживал, что у
него слишком много «быков» по какой-то
акции, в обычной практике было нанять
какого-нибудь брокера, чтобы тот сбил цену
именно этой акции достаточно низко, чтобы
вытереть всех клиентов, игравших на
повышение. Это редко обходилось
бакет-шопу дороже пары пунктов на
нескольких сотнях акций, а зарабатывал он
тысячи долларов.
Именно так поступил «Косметополитен»,
чтобы разделаться со мной, Генри
Уильямсом и другими «медведями» по
«Сахару». Их брокеры в Нью-Йорке
взвинтили цену до 108. Конечно, она тут же
откатилась обратно, но Генри и многих
других вытерли. В те времена, когда
случалось необъяснимое резкое падение, за
которым следовало немедленное
восстановление, газеты называли это
«наездом бакет-шопа».
А самое забавное вот что: не позже чем
через десять дней после того, как люди из
«Косметополитена» попытались меня
провести, один нью-йоркский делец обобрал
их более чем на семьдесят тысяч долларов.
Этот человек, игравший заметную роль на
рынке в своё время и являвшийся членом
Нью-Йоркской фондовой биржи, снискал
себе громкое имя «медведя» во время
паники Брайана в 1896 году. Он то и дело
натыкался на правила биржи, мешавшие ему
осуществлять некоторые свои замыслы за
счёт коллег-членов. Однажды он рассудил,
что ни биржа, ни полиция не станут
возражать, если он заберёт у бакет-шопов
страны часть их нечестно нажитых
прибылей. В том конкретном случае, о
котором я говорю, он послал тридцать пять
человек в роли клиентов. Они явились в
главное отделение и в крупнейшие филиалы.
В определённый день в назначенный час его
агенты закупили как можно больше акций
одной компании — столько, сколько
позволяли управляющие. Им было велено
по-тихому выйти при достижении заданной
прибыли. Разумеется, он заблаговременно
пустил среди своих приятелей бычьи наводки
на эту акцию, а затем вышел на торговый зал
биржи и начал поднимать цену, при
поддержке трейдеров зала, считавших это
весёлым делом. Выбрав подходящую акцию
для такой операции, он без труда задрал
цену на три-четыре пункта. Его агенты в
бакет-шопах закрыли позиции, как и было
условлено заранее.
Мне рассказывали, что организатор чисто
заработал семьдесят тысяч долларов, а его
агенты — своё жалованье и расходы сверх
того. Эту игру он повторял несколько раз по
всей стране, нанося удары по крупнейшим
бакет-шопам Нью-Йорка, Бостона,
Филадельфии, Чикаго, Цинциннати и
Сент-Луиса. Одной из его любимых акций
был «Вестерн Юнион»: малоактивную акцию
такого рода легко двигать на несколько
пунктов вверх-вниз. Его агенты покупали её
по одной цене, продавали с прибылью в два
пункта, вставали в «шорт» и брали ещё три
пункта. Кстати, на днях я прочитал, что тот
человек умер в бедности и безвестности.
Умри он в 1896 году — ему бы отвели не
менее колонки на первой полосе каждой
нью-йоркской газеты. А так — две строчки на
пятой.
Глава 2
Между открытием того, что «Косметополитен
Сток Брокераж Компани» готов разделаться
со мной нечестными методами, если
убийственный гандикап в виде трёхпунктовой
маржи и полуторапунктовой премии не
справится с задачей, и намёками на то, что
моё дело им вообще ни к чему, я вскоре
твёрдо решил ехать в Нью-Йорк, где мог бы
торговать через контору какого-нибудь члена
Нью-Йоркской фондовой биржи. Мне не
нужно было никакого бостонского филиала,
куда котировки поступали бы по телеграфу.
Я хотел быть ближе к первоисточнику. В
Нью-Йорк я приехал в возрасте 21 года, имея
при себе всё своё состояние — двадцать
пять сотен долларов.
Я говорил, что в двадцать лет у меня было
десять тысяч долларов, а маржа по той
сделке с «Сахаром» превышала десять
тысяч. Но я не всегда выигрывал. Мой план
торговли был вполне разумен и приносил
прибыль чаще, чем убыток. Придерживайся я
его неукоснительно — я был бы прав,
пожалуй, раз в семь из десяти. По сути, я
всегда зарабатывал деньги тогда, когда был
твёрдо уверен в своей правоте ещё до
начала операции. Меня губило отсутствие
ума держаться своей игры — то есть
выходить на рынок только тогда, когда я был
убеждён, что прецеденты благоприятствуют
моей ставке. Для всего есть своё время, но я
этого не знал. И именно это губит стольких
людей на Уолл-стрит, которые далеко не
относятся к главному классу простофиль.
Есть просто дурак, который всегда и везде
делает неправильное — и есть
уолл-стритовский дурак, который считает,
что обязан торговать постоянно. Ни один
человек не может иметь каждый день
достаточно оснований для покупки или
продажи акций — или достаточно знаний,
чтобы его игра была игрой умной.
Я это доказал. Всякий раз, когда я читал
ленту в свете опыта, я зарабатывал деньги, а
когда делал откровенно глупую ошибку —
должен был терять. Я ведь не был
исключением, не правда ли? Огромная
котировальная доска смотрела на меня в
упор, тикер не умолкал, люди торговали и
наблюдали, как их тикеты превращаются то в
наличные, то в макулатуру. Разумеется, я
позволял жажде азарта брать верх над
рассудком. В бакет-шопе, где маржа — это
верёвочка, долго не играют. Вас слишком
легко и быстро вытирают. Жажда
беспрерывного действия вне зависимости от
глубинных условий отвечает за многие
потери на Уолл-стрит даже среди
профессионалов, чувствующих, что должны
каждый день уносить домой немного денег,
словно получают регулярное жалованье. Я
был ещё мальчишкой, вспомните. [Тогда я
ещё не знал того, что понял позже, — того,
что пятнадцать лет спустя заставит меня
ждать долгие две недели, наблюдая, как
акция, в которую я был очень по-бычьи
настроен, растёт на тридцать пунктов,
прежде чем я счёл покупку безопасной. Я
был без гроша и пытался восстановиться, а
потому не мог позволить себе играть
безрассудно. Я должен был быть прав — и
потому ждал.] Это было в 1915 году. Долгая
история. Расскажу её позднее, в своё время.
А сейчас продолжим с того места, когда
после многих лет практики в обыгрывании
бакет-шопов я позволил им забрать большую
часть своих выигрышей.
И это с открытыми глазами, вдобавок! И это
был не единственный подобный период в
моей жизни. Биржевому спекулянту
приходится бороться со многими
дорогостоящими врагами внутри себя. Как
бы то ни было, в Нью-Йорк я приехал с двумя
тысячами пятьюстами долларами.
Здесь бакет-шопов, которым можно было
доверять, не было. Фондовая биржа и
полиция совместными усилиями довольно
плотно их прикрыли. К тому же мне хотелось
найти место, где единственным
ограничением моей торговли служил бы
размер моего капитала. Капитал был
невелик, но я не рассчитывал, что он вечно
останется таким. Главным на первых порах
было найти место, где не пришлось бы
беспокоиться о честной игре. Я обратился в
один дом, состоявший членом Нью-Йоркской
фондовой биржи и имевший филиал у меня
на родине, где я знал кое-кого из клерков. С
тех пор они давно прекратили
существование. Долго я там не задержался
— не понравился один из партнёров, — и
вскоре перешёл в «А. Р. Фуллертон и Ко».
Кто-то, видимо, рассказал им о моих ранних
похождениях, потому что вскоре меня все
принялись звать Юным Трейдером. Я всегда
выглядел моложе своих лет. В каком-то
смысле это было помехой, но зато
вынуждало отстаивать себя, ведь многие
пытались воспользоваться моей
молодостью. Ребята в бакет-шопах, видя,
какой я ещё мальчишка, всегда считали меня
счастливчиком-дурачком — и только этим
объясняли, почему я так часто их
обыгрываю.
Ну вот, не прошло и шести месяцев, как я
остался без гроша. Я торговал довольно
активно и пользовался репутацией
победителя. Думаю, мои комиссионные
составляли кое-что весомое. Свой счёт я
довольно порядочно разогнал, но в конце
концов, разумеется, проиграл. Я действовал
осторожно — и всё равно должен был
проиграть. Скажу вам причину: это был мой
замечательный успех в бакет-шопах!
Я мог обыгрывать игру своим способом
только в бакет-шопе, где делал ставки на
колебания. Только этим и занималось моё
чтение ленты. Когда я покупал, цена была
прямо передо мной на котировальной доске.
Ещё до покупки я точно знал, сколько
заплачу за акцию. И мог продать в любой
момент. Я умел успешно скальпировать,
потому что двигался как молния. [Я мог
развивать удачу или срезать убыток за
секунду.] Порой, например, я был уверен, что
акция двинется как минимум на один пункт.
Что ж, не нужно было жадничать — я мог
выставить маржу в один пункт и удвоить
деньги в два счёта; или брать пол-пункта. На
ста-двухстах акциях в день к концу месяца
набегало бы неплохо, не правда ли?
Практическая трудность этого устройства,
разумеется, состояла в том, что даже если
бакет-шоп располагал ресурсами, чтобы
выдерживать крупные постоянные убытки, он
всё равно этого не стал бы делать. Такой
клиент, у которого хватало дурного вкуса
постоянно выигрывать, им был не нужен.
Во всяком случае, система, безупречная для
торговли в бакет-шопах, не работала в
конторе Фуллертона. Там я по-настоящему
покупал и продавал акции. Цена «Сахара» на
ленте могла быть 105, а я видел, что
надвигается падение на три пункта. Но в тот
самый момент, когда тикер печатал 105,
реальная цена на торговом зале биржи
могла быть 104 или 103. К тому времени, как
мой приказ продать тысячу акций доходил до
торгового агента Фуллертона для
исполнения, цена могла упасть ещё ниже. Я
не мог знать, по какой цене открыл «шорт»
на тысячу акций, пока не получал отчёт от
клерка. Когда на той же самой операции в
бакет-шопе я наверняка заработал бы три
тысячи, в доме — члене биржи я мог не
заработать ни цента. Конечно, я привёл
крайний случай, но факт остаётся фактом: в
конторе «А. Р. Фуллертона» лента всегда
рассказывала мне о том, что уже минуло, —
применительно к моей системе торговли, — а
я этого не понимал.
И к тому же, если мой приказ был достаточно
крупным, моя собственная продажа
дополнительно давила на цену. В бакет-шопе
мне не нужно было учитывать влияние
собственной торговли. Я проигрывал в
Нью-Йорке, потому что игра была
совершенно иной. Дело было не в том, что
теперь я играл честно, а потому проигрывал,
— а в том, что играл невежественно.
Говорят, что я хорошо читаю ленту. Но
чтение ленты как эксперт не спасало меня.
Возможно, я действовал бы куда успешнее,
будь я сам в торговом зале, как трейдер
площадки. В той или иной толпе мне,
пожалуй, удалось бы приспособить свою
систему к условиям, которые были
непосредственно передо мной. Но, конечно,
вздумай я оперировать в таких масштабах,
как сейчас, система всё равно меня подвела
бы — из-за влияния моей собственной
торговли на цены.
Короче говоря, я не знал игры биржевой
спекуляции. Я знал её часть — весьма
важную часть, которая всегда была мне
ценна. Но если при всём том, что у меня
было, я всё равно проигрывал — какие же
шансы у зелёного новичка выиграть, а точнее
— получить деньги наличными?
Мне не потребовалось много времени, чтобы
понять: с моей игрой что-то не так, — но
точного изъяна я обнаружить не мог. Бывали
времена, когда моя система работала
блестяще, а потом вдруг — один удар за
другим. Мне было всего двадцать два,
вспомните; не то чтобы я был так
самонадеян, что не желал знать, в чём
именно виновен, — просто в том возрасте
никто ещё почти ничего не знает.
Люди в конторе относились ко мне очень
хорошо. Я не мог рисковать так, как хотел, —
мешали их требования по марже, — но
старик А. Р. Фуллертон и остальные
сотрудники фирмы были столь добры ко мне,
что по прошествии шести месяцев активной
торговли я не только лишился всего, что
принёс с собой, и всего, что заработал там,
но и остался должен фирме несколько сотен
долларов.
Вот каково было моё положение: совсем ещё
мальчишка, ни разу прежде не уезжавший из
дому, — и совершенно без гроша. Но я
прекрасно понимал, что дело не во мне
самом, а в том, как я играл. Не знаю,
достаточно ли ясно я выражаюсь, но я
никогда не теряю самообладания из-за
фондового рынка. Я никогда не спорю с
лентой тикера. Злиться на рынок — занятие
совершенно бесполезное.
Мне так не терпелось возобновить торговлю,
что я не потерял ни минуты: тотчас
отправился к старику Фуллертону и сказал
ему: «Послушайте, А. Р., одолжите мне
пятьсот долларов».
«Зачем?» — спросил он.
«Мне нужны деньги».
«Зачем?» — повторил он.
«На маржу, разумеется», — ответил я.
«Пятьсот долларов?» — сказал он и
нахмурился. «Вы же знаете, что от вас
потребуют поддерживать маржу в 10
процентов, а это значит — тысяча долларов
на сто акций. Куда лучше открыть вам
кредит——» «Нет, — сказал я. — Кредит
здесь мне не нужен. Я и так уже должен
фирме кое-что. Мне нужно, чтобы вы лично
одолжили мне пятьсот долларов: я выйду,
раздобуду капитал и вернусь».
«Каким образом?» — спросил старик А. Р.
«Пойду поиграю в бакет-шопе», — сказал я
ему.
«Торгуйте здесь», — сказал он.
«Нет, — сказал я. — Я ещё не уверен, что
могу бить эту игру здесь, в вашей конторе, но
я твёрдо знаю, что умею выигрывать деньги
в бакет-шопах. Эту игру я знаю. Мне кажется,
я понял, в чём именно ошибался здесь».
Он одолжил мне деньги, и я покинул ту
контору, где Мальчик-Ужас Бакет-Шопов, как
меня называли, потерял весь свой капитал.
Вернуться домой я не мог — тамошние
заведения не желали иметь со мной дела.
Нью-Йорк тоже не подходил: в то время
здесь не работал ни один бакет-шоп.
Говорят, в 90-х годах Брод-стрит и Нью-стрит
были ими заполонены. Но когда они мне
понадобились для дела, там их уже не было.
После некоторых раздумий я решил
отправиться в Сент-Луис. До меня доходили
слухи о двух тамошних конторах, которые
вели колоссальный бизнес по всему
Среднему Западу. Их прибыли, должно быть,
были огромны. Отделения их располагались
в десятках городов. Мне говорили даже, что
на Востоке нет ни одного заведения, которое
сравнилось бы с ними по объёму операций.
Они работали открыто, и лучшие люди
торговали там без малейших угрызений
совести. Один знакомый даже рассказывал
мне, что хозяин одного из этих заведений —
вице-президент Торговой палаты; впрочем,
вряд ли это было в Сент-Луисе. Как бы то ни
было, именно туда я и отправился со своими
пятьюстами долларами, чтобы раздобыть
капитал для маржи в конторе А. Р.
Фуллертона и Ко, членов Нью-Йоркской
фондовой биржи.
Приехав в Сент-Луис, я остановился в
гостинице, привёл себя в порядок и вышел
на поиски бакет-шопов. Одна контора
именовалась «Дж. Г. Долан и Ко», другая —
«Г. С. Теллер и Ко». Я знал, что сумею их
обыграть. Я собирался играть крайне
осторожно и консервативно. Единственное,
чего я опасался, — что кто-нибудь узнает
меня и выдаст: бакет-шопы по всей стране
были наслышаны о Мальчике-Трейдере. Они
подобны игорным домам и живут всеми
сплетнями своего цеха.
Долан находился ближе, чем Теллер, и я
пошёл туда первым делом. Я надеялся, что
мне позволят торговать хотя бы несколько
дней, прежде чем укажут на дверь. Я вошёл.
Это было огромное помещение, и там,
должно быть, не менее двухсот человек
таращились на котировальную доску. Я
обрадовался: в такой толпе у меня было
больше шансов остаться незамеченным. Я
встал и стал внимательно изучать доску,
высматривая подходящую акцию для первой
сделки.
Огляделся и заметил клерка-приёмщика у
окошка, где вносят деньги и получают
квитанцию. Он смотрел на меня, и тогда я
подошёл к нему и спросил: «Здесь торгуют
хлопком и пшеницей?» «Да, сынок», —
ответил он.
«А можно купить и акции?» «Можно, если
деньги есть», — сказал он.
«О, с этим у меня всё в порядке», — сказал я
с видом хвастливого мальчишки.
«Правда?» — спросил он с улыбкой.
«Сколько акций я могу купить на сто
долларов?» — спросил я с обиженным
видом.
«Сто; если у тебя есть эти сто».
«У меня есть! Да ещё и двести!» — заявил я.
«Вот как!» — сказал он.
«Купите-ка мне двести акций», — сказал я
отрывисто.
«Двести чего?» — спросил он, делаясь
серьёзным. Это было уже дело.
Я ещё раз взглянул на доску с видом
человека, делающего мудрый выбор, и
сказал: «Двести акций Омахи».
«Хорошо!» — сказал он. Взял мои деньги,
пересчитал и выписал квитанцию.
«Ваше имя?» — спросил он, и я ответил:
«Хорас Кент».
Он отдал мне квитанцию, я отошёл и сел
среди клиентов в ожидании, пока капитал
начнёт расти. Дело пошло быстро, и в тот
день я провёл несколько сделок. На
следующий день тоже. За два дня я
заработал две тысячи восемьсот долларов и
надеялся, что мне дадут доторговать до
конца недели. При таком темпе это было бы
совсем неплохо. Потом я взялся бы за другое
заведение, и если бы мне там сопутствовала
схожая удача, вернулся бы в Нью-Йорк с
приличной суммой, с которой уже можно
что-то делать.
На третий день утром, когда я подошёл к
окошку — несколько смущённо — купить
пятьсот акций Б.Р.Т., клерк сказал мне:
«Послушайте, мистер Кент, хозяин хочет вас
видеть».
Я понял, что игра окончена. Но всё же
спросил: «По какому делу?» «Не знаю».
«Где он?» «В своём кабинете. Вот сюда». И
он указал на дверь.
Я вошёл. Долан сидел за столом. Он
развернулся и сказал: «Садитесь,
Ливингстон».
Он указал на стул. Последняя надежда
угасла. Не знаю, как он узнал, кто я такой;
быть может, по записи в гостиничном
журнале.
«По какому делу вы меня вызвали?» —
спросил я.
«Слушай, малый. Я на тебя не в обиде,
понял? Совсем не в обиде. Ясно?» «Нет, не
ясно», — сказал я.
Он поднялся со своего кресла. Это был
здоровенный мужчина. Он сказал мне:
«Пойди-ка сюда, Ливингстон» — и
направился к двери. Открыл её и указал на
клиентов в большом зале.
«Видишь их?» — спросил он.
«Кого?» «Вон тех. Взгляни на них, малый. Их
триста человек! Три сотни простаков! Они
кормят меня и мою семью. Понял? Три сотни
простаков! А ты приходишь, и за два дня
выгребаешь больше, чем я получаю с трёх
сотен за две недели. Это не дело, малый —
по крайней мере для меня! Я на тебя не в
обиде. Можешь оставить себе то, что взял.
Но больше ты ничего не получишь. Здесь для
тебя пусто!» «Но я——» «Всё. Я приметил
тебя позавчера, как только ты вошёл, и с
первого взгляда ты мне не понравился.
Честно говоря, не понравился. Я сразу
почуял, что ты подсадка. Подозвал вон того
болвана» — он указал на виновного клерка,
— «и спросил, что ты делал; когда тот
рассказал, я сказал ему: "Не нравится мне
этот тип. Он подсадка!" А этот кусок сыра
говорит: "Какая там подсадка, хозяин! Его
зовут Хорас Кент, и это ра-ра-мальчик,
который ещё только привыкает к длинным
штанам. Всё в порядке!" Ну и дал я ему волю.
Этот чёртов болван обошёлся мне в две
тысячи восемьсот долларов. Не жалею, мой
мальчик. Но сейф для тебя закрыт».
«Послушайте——» — начал было я.
«Нет, ты послушай, Ливингстон, — сказал он.
— Я про тебя всё слышал. Я зарабатываю,
принимая ставки против простаков, а ты
сюда не вписываешься. Я человек
спортивный, и ты волен оставить то, что у
нас сорвал. Но если продолжать — это уже
меня самого сделают простаком, коль скоро
я знаю, кто ты такой. Так что шагай отсюда,
сынок!» Я покинул заведение Долана с
прибылью в две тысячи восемьсот долларов.
Контора Теллера находилась в том же
квартале. Я успел разузнать, что Теллер —
весьма состоятельный человек, владеющий
также целым рядом тотализаторных контор.
Я решил наведаться в его бакет-шоп. Я
размышлял, что будет мудрее: начать с
малого и постепенно довести до тысячи
акций — или сразу войти по-крупному,
исходя из того, что торговать мне могут
позволить лишь один день. В заведениях
очень быстро спохватываются, когда
начинают проигрывать, а мне хотелось
купить тысячу акций Б.Р.Т. Я был уверен, что
смогу выбить из них четыре или пять пунктов.
Но если они заподозрят неладное или если
слишком много клиентов будет держать эту
бумагу в лонг, то могут вовсе не допустить
меня к торговле. Я решил, что, пожалуй,
лучше вначале раздробить сделки и начать
помалу.
Заведение было не таким большим, как у
Долана, зато обстановка была поприличнее,
и клиентура, очевидно, тоже. Это меня
вполне устраивало, и я решил купить свою
тысячу акций Б.Р.Т. Подошёл к нужному
окошку и сказал клерку: «Хочу купить кое-что
из Б.Р.Т. Какой у вас лимит?» «Лимита нет,
— ответил клерк. — Можете покупать
сколько угодно — лишь бы деньги были».