Reminiscences of a Stock Operator by Edwin Lefevre

Reminiscences of a Stock Operator

REMINISCENCES OF A
STOCK OPERATOR

By Edwin Lefevre

Chapter 1

I went to work when I was just out of
grammar school. I got a job as
quotation-board boy in a
stock-brokerage office. I was quick at
figures. At school I did three years of
arithmetic in one. I was particularly
good at mental arithmetic. As
quotation-board boy I posted the
numbers on the big board in the
customers' room. One of the customers
usually sat by the ticker and called out
the prices. They couldn't come too fast
for me. I have always remembered
figures. No trouble at all.

There were plenty of other employes in that
office. Of course I made friends with the other
fellows, but the work I did, if the market was
active, kept me too busy from ten A.M. to three
P.M. to let me do much talking. I don't care for it,
anyhow, during business hours.

But a busy market did not keep me from
thinking about the work. Those quotations
did not represent prices of stocks to me,
so many dollars per share. They were
numbers. Of course, they meant
something. They were always changing. It
was all I had to be interested in—the
changes. Why did they change? I didn't
know. I didn't care. I didn't think about that.
I simply saw that they changed. That was
all I had to think about five hours every
day and two on Saturdays: that they were
always changing. That is how I first came
to be interested in the behaviour of prices.
I had a very good memory for figures. I
could remember in detail how the prices
had acted on the previous2 day, just
before they went up or down. My fondness
for mental arithmetic came in very handy.

I noticed that in advances as well as
declines, stock prices were apt to show
certain habits, so to speak. There was no
end of parallel cases and these made
precedents to guide me. I was only
fourteen, but after I had taken hundreds of
observations in my mind I found myself
testing their accuracy, comparing the
behaviour of stocks to-day with other
days. It was not long before I was
anticipating movements in prices. My only
guide, as I say, was their past
performances. I carried the "dope sheets"
in my mind. I looked for stock prices to run
on form. I had "clocked" them. You know
what I mean. You can spot, for instance,
where the buying is only a trifle better than
the selling. A battle goes on in the stock
market and the tape is your telescope.
You can depend upon it seven out of ten
cases. Another lesson I learned early is
that there is nothing new in Wall Street.
There can't be because speculation is as
old as the hills. Whatever happens in the
stock market to-day has happened before
and will happen again. I've never forgotten
that. I suppose I really manage to
remember when and how it happened.
The fact that I remember that way is my
way of capitalizing experience. I got so
interested in my game and so anxious to
anticipate advances and declines in all the
active stocks that I got a little book. I put
down my observations in it. It was not a
record of imaginary transactions such as
so many people keep merely to make or
lose millions of dollars without getting the
swelled head or going to the poorhouse. It
was rather a sort of record of my hits and
misses, and next to the determination of
probable movements I was most
interested in verifying whether I had
observed accurately; in other words,
whether I was right. Say that after
studying every fluctuation of the day in an
active stock I would conclude that it was
behaving as it always did before it broke
eight or ten points. Well, I would3 jot down
the stock and the price on Monday, and
remembering past performances I would
write down what it ought to do on Tuesday
and Wednesday. Later I would check up
with actual transcriptions from the tape.

That is how I first came to take an interest
in the message of the tape. The
fluctuations were from the first associated
in my mind with upward or downward
movements. Of course there is always a
reason for fluctuations, but the tape does
not concern itself with the why and
wherefore. It doesn't go into explanations.
I didn't ask the tape why when I was
fourteen, and I don't ask it to-day, at forty.
The reason for what a certain stock does
to-day may not be known for two or three
days, or weeks, or months. But what the
dickens does that matter? Your business
with the tape is now—not to-morrow. The
reason can wait. But you must act instantly
or be left. Time and again I see this
happen. You'll remember that Hollow Tube
went down three points the other day while
the rest of the market rallied sharply. That
was the fact. On the following Monday you
saw that the directors passed the dividend.
That was the reason. They knew what
they were going to do, and even if they
didn't sell the stock themselves they at
least didn't buy it. There was no inside
buying; no reason why it should not break.
Well, I kept up my little memorandum book
perhaps six months. Instead of leaving for
home the moment I was through with my
work, I'd jot down the figures I wanted and
would study the changes, always looking
for the repetitions and parallelisms of
behaviour—learning to read the tape,
although I was not aware of it at the time.
One day one of the office boys—he was
older than I—came to me where I was
eating my lunch and asked me on the
quiet if I had any money. "Why do you
want to know?" I said. "Well," he said, "I've
got a dandy tip on Burlington. I'm going to
play it if I can get somebody to go in with
me." "How do you mean, play it?" I asked.
To me the only4 people who played or
could play tips were the customers—old
jiggers with oodles of dough. Why, it cost
hundreds, even thousands of dollars, to
get into the game. It was like owning your
private carriage and having a coachman
who wore a silk hat.

"That's what I mean; play it!" he said.
"How much you got?" "How much you
need?" "Well, I can trade in five
shares by putting up $5." "How are
you going to play it?" "I'm going to buy
all the Burlington the bucket shop will
let me carry with the money I give him
for margin," he said. "It's going up
sure. It's like picking up money. We'll
double ours in a jiffy." "Hold on!" I said
to him, and pulled out my little dope
book. I wasn't interested in doubling
my money, but in his saying that
Burlington was going up. If it was, my
note-book ought to show it. I looked.
Sure enough, Burlington, according to
my figuring, was acting as it usually
did before it went up. I had never
bought or sold anything in my life, and
I never gambled with the other boys.
But all I could see was that this was a
grand chance to test the accuracy of
my work, of my hobby. It struck me at
once that if my dope didn't work in
practice there was nothing in the
theory of it to interest anybody. So I
gave him all I had, and with our
pooled resources he went to one of
the near-by bucket shops and bought
some Burlington. Two days later we
cashed in. I made a profit of $3.12.
After that first trade, I got to
speculating on my own hook in the
bucket shops. I'd go during my lunch
hour and buy or sell—it never made
any difference to me. I was playing a
system and not a favorite stock or
backing opinions. All I knew was the
arithmetic of it. As a matter of fact,
mine was the ideal way to operate in a
bucket shop, where all that a5 trader
does is to bet on fluctuations as they
are printed by the ticker on the tape.

It was not long before I was taking
much more money out of the bucket
shops than I was pulling down from my
job in the brokerage office. So I gave
up my position. My folks objected, but
they couldn't say much when they saw
what I was making. I was only a kid and
office-boy wages were not very high. I
did mighty well on my own hook. I was
fifteen when I had my first thousand
and laid the cash in front of my
mother—all made in the bucket shops
in a few months, besides what I had
taken home. My mother carried on
something awful. She wanted me to put
it away in the savings bank out of reach
of temptation. She said it was more
money than she ever heard any boy of
fifteen had made, starting with nothing.
She didn't quite believe it was real
money. She used to worry and fret
about it. But I didn't think of anything
except that I could keep on proving my
figuring was right. That's all the fun
there is—being right by using your
head. If I was right when I tested my
convictions with ten shares I would be
ten times more right if I traded in a
hundred shares. That is all that having
more margin meant to me—I was right
more emphatically. More courage? No!
No difference! If all I have is ten dollars
and I risk it, I am much braver than
when I risk a million, if I have another
million salted away. Anyhow, at fifteen I
was making a good living out of the
stock market. I began in the smaller
bucket shops, where the man who
traded in twenty shares at a clip was
suspected of being John W. Gates in
disguise or J. P. Morgan traveling
incognito. Bucket shops in those days
seldom lay down on their customers.
They didn't have to. There were other
ways of parting customers from their
money, even when they guessed right.
The business was tremendously
profitable. When it was conducted
legitimately—I mean straight, as far as
the bucket shop went—the fluctuations
took care of the shoestrings. It doesn't
take much of a reaction to wipe out a6
margin of only three quarters of a point.
Also, no welsher could ever get back in
the game. Wouldn't have any trade.

I didn't have a following. I kept my
business to myself. It was a one-man
business, anyhow. It was my head,
wasn't it? Prices either were going the
way I doped them out, without any help
from friends or partners, or they were
going the other way, and nobody could
stop them out of kindness to me. I
couldn't see where I needed to tell my
business to anybody else. I've got
friends, of course, but my business has
always been the same—a one-man
affair. That is why I have always played a
lone hand. As it was, it didn't take long for
the bucket shops to get sore on me for
beating them. I'd walk in and plank down
my margin, but they'd look at it without
making a move to grab it. They'd tell me
there was nothing doing. That was the
time they got to calling me the Boy
Plunger. I had to be changing brokers all
the time, going from one bucket shop to
another. It got so that I had to give a
fictitious name. I'd begin light, only fifteen
or twenty shares. At times, when they got
suspicious, I'd lose on purpose at first
and then sting them proper. Of course
after a while they'd find me too expensive
and they'd tell me to take myself and my
business elsewhere and not interfere with
the owners' dividends. Once, when the
big concern I'd been trading with for
months shut down on me I made up my
mind to take a little more of their money
away from them. That bucket shop had
branches all over the city, in hotel
lobbies, and in near-by towns. I went to
one of the hotel branches and asked the
manager a few questions and finally got
to trading. But as soon as I played an
active stock my especial way he began to
get messages from the head office
asking who it was that was operating.
The manager told me what they asked
him and I told him my name was Edward
Robinson, of Cambridge. He telephoned
the glad news to the big chief. But the
other end wanted to know what I looked
like. When the manager told me that I
said to him, "Tell him I am a short7 fat
man with dark hair and a bushy beard!"
But he described me instead, and then
he listened and his face got red and he
hung up and told me to beat it.

"What did they say to you?" I asked him
politely. "They said, 'You blankety-blank
fool, didn't we tell you to take no business
from Larry Livingston? And you
deliberately let him trim us out of $700!'"
He didn't say what else they told him. I
tried the other branches one after
another, but they all got to know me, and
my money wasn't any good in any of their
offices. I couldn't even go in to look at the
quotations without some of the clerks
making cracks at me. I tried to get them to
let me trade at long intervals by dividing
my visits among them all. But that didn't
work. Finally there was only one left to me
and that was the biggest and richest of
all—the Cosmopolitan Stock Brokerage
Company. The Cosmopolitan was rated
as A-1 and did an enormous business. It
had branches in every manufacturing
town in New England. They took my
trading all right, and I bought and sold
stocks and made and lost money for
months, but in the end it happened with
them as usual. They didn't refuse my
business point-blank, as the small
concerns had. Oh, not because it wasn't
sportsmanship, but because they knew it
would give them a black eye to publish
the news that they wouldn't take a fellow's
business just because that fellow
happened to make a little money. But
they did the next worse thing—that is,
they made me put up a three-point margin
and compelled me to pay a premium at
first of a half point, then a point, and
finally, a point and a half. Some handicap,
that! How? Easy! Suppose Steel was
selling at 90 and you bought it. Your ticket
read, normally: "Bot ten Steel at 90⅛." If
you put up a point margin it meant that if it
broke 89¼ you were wiped out
automatically. In a bucket shop the
customer is not importuned for more
margin or put to the8 painful necessity of
telling his broker to sell for anything he
can get.

But when the Cosmopolitan tacked on
that premium they were hitting below
the belt. It meant that if the price was 90
when I bought, instead of making my
ticket: "Bot Steel at 90⅛," it read: "Bot
Steel at 91⅛." Why, that stock could
advance a point and a quarter after I
bought it and I'd still be losing money if I
closed the trade. And by also insisting
that I put up a three-point margin at the
very start they reduced my trading
capacity by two-thirds. Still, that was the
only bucket shop that would take my
business at all, and I had to accept their
terms or quit trading.

Of course I had my ups and downs, but
was a winner on balance. However, the
Cosmopolitan people were not satisfied
with the awful handicap they had
tacked on me, which should have been
enough to beat anybody. They tried to
double-cross me. They didn't get me. I
escaped because of one of my
hunches. The Cosmopolitan, as I said,
was my last resort. It was the richest
bucket shop in New England, and as a
rule they put no limit on a trade. I think I
was the heaviest individual trader they
had—that is, of the steady, every-day
customers. They had a fine office and
the largest and completest quotation
board I have ever seen anywhere. It ran
along the whole length of the big room
and every imaginable thing was quoted.
I mean stocks dealt in on the New York
and Boston Stock Exchanges, cotton,
wheat, provisions, metals—everything
that was bought and sold in New York,
Chicago, Boston and Liverpool. You
know how they traded in bucket shops.
You gave your money to a clerk and
told him what you wished to buy or sell.
He looked at the tape or the quotation
board and took the price from
there—the last one, of course. He also
put down the time on the ticket so that it
almost read like a regular broker's
report—that is, that they had bought or
sold for you so many shares of such a
stock at such a price at9 such a time on
such a day and how much money they
received from you. When you wished to
close your trade you went to the
clerk—the same or another, it
depended on the shop—and you told
him. He took the last price or if the
stock had not been active he waited for
the next quotation that came out on the
tape. He wrote that price and the time
on your ticket, O.K.'d it and gave it back
to you, and then you went to the
cashier and got whatever cash it called
for. Of course, when the market went
against you and the price went beyond
the limit set by your margin, your trade
automatically closed itself and your
ticket became one more scrap of paper.

In the humbler bucket shops, where
people were allowed to trade in as little
as five shares, the tickets were little
slips—different colors for buying and
selling—and at times, as for instance in
boiling bull markets, the shops would be
hard hit because all the customers were
bulls and happened to be right. Then the
bucket shop would deduct both buying
and selling commissions and if you
bought a stock at 20 the ticket would
read 20¼. You thus had only ¾, of a
point's run for your money. But the
Cosmopolitan was the finest in New
England. It had thousands of patrons and
I really think I was the only man they
were afraid of. Neither the killing
premium nor the three-point margin they
made me put up reduced my trading
much. I kept on buying and selling as
much as they'd let me. I sometimes had
a line of 5000 shares. Well, on the day
the thing happened that I am going to tell
you, I was short thirty-five hundred
shares of Sugar. I had seven big pink
tickets for five hundred shares each. The
Cosmopolitan used big slips with a blank
space on them where they could write
down additional margin. Of course, the
bucket shops never ask for more margin.
The thinner the shoestring the better for
them, for their profit lies in your being
wiped. In the smaller shops if you wanted
to margin your trade still further they'd
make out a new ticket, so they10 could
charge you the buying commission and
only give you a run of ¾ of a point on
each point's decline, for they figured the
selling commission also exactly as if it
were a new trade.

Well, this day I remember I had up over
$10,000 in margins. I was only twenty
when I first accumulated ten thousand
dollars in cash. And you ought to have
heard my mother. You'd have thought that
ten thousand dollars in cash was more
than anybody carried around except old
John D., and she used to tell me to be
satisfied and go into some regular
business. I had a hard time convincing
her that I was not gambling, but making
money by figuring. But all she could see
was that ten thousand dollars was a lot of
money and all I could see was more
margin. I had put out my 3500 shares of
Sugar at 105¼. There was another fellow
in the room, Henry Williams, who was
short 2500 shares. I used to sit by the
ticker and call out the quotations for the
board boy. The price behaved as I
thought it would. It promptly went down a
couple of points and paused a little to get
its breath before taking another dip. The
general market was pretty soft and
everything looked promising. Then all of a
sudden I didn't like the way Sugar was
doing its hesitating. I began to feel
uncomfortable. I thought I ought to get out
of the market. Then it sold at 103—that
was low for the day—but instead of
feeling more confident I felt more
uncertain. I knew something was wrong
somewhere, but I couldn't spot it exactly.
But if something was coming and I didn't
know where from, I couldn't be on my
guard against it. That being the case I'd
better be out of the market. You know, I
don't do things blindly. I don't like to. I
never did. Even as a kid I had to know
why I should do certain things. But this
time I had no definite reason to give to
myself, and yet I was so uncomfortable
that I couldn't stand it. I called to a fellow I
knew, Dave Wyman, and said to him:
"Dave, you take my place here. I want
you to do something11 for me. Wait a
little before you call out the next price of
Sugar, will you?"

He said he would, and I got up and gave
him my place by the ticker so he could call
out the prices for the boy. I took my seven
Sugar tickets out of my pocket and walked
over to the counter, to where the clerk was
who marked the tickets when you closed
your trades. But I didn't really know why I
should get out of the market, so I just stood
there, leaning against the counter, my
tickets in my hand so that the clerk couldn't
see them. Pretty soon I heard the clicking
of a telegraph instrument and I saw Tom
Burnham, the clerk, turn his head quickly
and listen. Then I felt that something
crooked was hatching, and I decided not to
wait any longer. Just then Dave Wyman by
the ticker, began: "Su—" and quick as a
flash I slapped my tickets on the counter in
front of the clerk and yelled, "Close Sugar!"
before Dave had finished calling the price.
So, of course, the house had to close my
Sugar at the last quotation. What Dave
called turned out to be 103 again.
According to my dope Sugar should have
broken 103 by now. The engine wasn't
hitting right. I had the feeling that there was
a trap in the neighbourhood. At all events,
the telegraph instrument was now going
like mad and I noticed that Tom Burnham,
the clerk, had left my tickets unmarked
where I laid them, and was listening to the
clicking as if he were waiting for something.
So I yelled at him: "Hey, Tom, what in hell
are you waiting for? Mark the price on
these tickets—103! Get a gait on!"
Everybody in the room heard me and
began to look toward us and ask what was
the trouble, for, you see, while the
Cosmopolitan had never laid down, there
was no telling, and a run on a bucket shop
can start like a run on a bank. If one
customer gets suspicious the others follow
suit. So Tom looked sulky, but came over
and marked my tickets "Closed at 103" and
shoved the seven of them over toward me.
He sure had a sour face. Say, the distance
from Tom's place to the cashier's cage
wasn't over eight feet. But I hadn't got to
the cashier to get my money when Dave
Wyman by the ticker yelled excitedly:
"Gosh! Sugar, 108!" But it was too late; so I
just laughed and called over to Tom, "It
didn't work that time, did it, old boy?"

Of course, it was a put-up job. Henry
Williams and I together were short six
thousand shares of Sugar. That bucket
shop had my margin and Henry's, and
there may have been a lot of other
Sugar shorts in the office; possibly
eight or ten thousand shares in all.
Suppose they had $20,000 in Sugar
margins. That was enough to pay the
shop to thimblerig the market on the
New York Stock Exchange and wipe us
out. In the old days whenever a bucket
shop found itself loaded with too many
bulls on a certain stock it was a
common practice to get some broker to
wash down the price of that particular
stock far enough to wipe out all the
customers that were long of it. This
seldom cost the bucket shop more than
a couple of points on a few hundred
shares, and they made thousands of
dollars. That was what the
Cosmopolitan did to get me and Henry
Williams and the other Sugar shorts.
Their brokers in New York ran up the
price to 108. Of course it fell right back,
but Henry and a lot of others were
wiped out. Whenever there was an
unexplained sharp drop which was
followed by instant recovery, the
newspapers in those days used to call
it a bucket-shop drive. And the funniest
thing was that not later than ten days
after the Cosmopolitan people tried to
double-cross me a New York operator
did them out of over seventy thousand
dollars. This man, who was quite a
market factor in his day and a member
of the New York Stock Exchange, made
a great name for himself as a bear
during the Bryan panic of '96. He was
forever running up against Stock
Exchange rules that kept him from
carrying out some of his plans at the
expense of his fellow members. One
day he figured that there13 would be no
complaints from either the Exchange or
the police authorities if he took from the
bucket shops of the land some of their
ill-gotten gains. In the instance I speak
of he sent thirty-five men to act as
customers. They went to the main office
and to the bigger branches. On a
certain day at a fixed hour the agents
all bought as much of a certain stock as
the managers would let them. They had
instructions to sneak out at a certain
profit. Of course what he did was to
distribute bull tips on that stock among
his cronies and then he went in to the
floor of the Stock Exchange and bid up
the price, helped by the room traders,
who thought he was a good sport.
Being careful to pick out the right stock
for that work, there was no trouble in
putting up the price three or four points.
His agents at the bucket shops cashed
in as prearranged.

A fellow told me the originator cleaned up
seventy thousand dollars net, and his
agents made their expenses and their pay
besides. He played that game several
times all over the country, punishing the
bigger bucket shops of New York, Boston,
Philadelphia, Chicago, Cincinnati and St.
Louis. One of his favorite stocks was
Western Union, because it was so easy to
move a semiactive stock like that a few
points up or down. His agents bought it at
a certain figure, sold at two points profit,
went short and took three points more. By
the way, I read the other day that that
man died, poor and obscure. If he had
died in 1896 he would have got at least a
column on the first page of every New
York paper. As it was he got two lines on
the fifth.

Chapter 2

Between the discovery that the
Cosmopolitan Stock Brokerage
Company was ready to beat me by foul
means if the killing handicap of a
three-point margin and a point-and-a-half
premium didn't do it, and hints that they
didn't want my business anyhow, I soon
made up my mind to go to New York,
where I could trade in the office of some
member of the New York Stock
Exchange. I didn't want any Boston
branch, where the quotations had to be
telegraphed. I wanted to be close to the
original source. I came to New York at
the age of 21, bringing with me all I had,
twenty-five hundred dollars.

I told you I had ten thousand dollars
when I was twenty, and my margin on
that Sugar deal was over ten thousand.
But I didn't always win. My plan of
trading was sound enough and won
oftener than it lost. If I had stuck to it I'd
have been right perhaps as often as
seven out of ten times. In fact, I always
made money when I was sure I was
right before I began. What beat me was
not having brains enough to stick to my
own game—that is, to play the market
only when I was satisfied that
precedents favored my play. There is a
time for all things, but I didn't know it.
And that is precisely what beats so
many men in Wall Street who are very
far from being in the main sucker class.
There is the plain fool, who does the
wrong thing at all times everywhere, but
there is the Wall Street fool, who thinks
he must trade all the time. No man can
always have adequate reasons for
buying15 or selling stocks daily—or
sufficient knowledge to make his play
an intelligent play.

I proved it. Whenever I read the tape
by the light of experience I made
money, but when I made a plain fool
play I had to lose. I was no exception,
was I? There was the huge quotation
board staring me in the face, and the
ticker going on, and people trading
and watching their tickets turn into
cash or into waste paper. Of course I
let the craving for excitement get the
better of my judgment. In a bucket
shop where your margin is a
shoestring you don't play for long
pulls. You are wiped too easily and
quickly. The desire for constant action
irrespective of underlying conditions is
responsible for many losses in Wall
Street even among the professionals,
who feel that they must take home
some money every day, as though
they were working for regular wages. I
was only a kid, remember. [I did not
know then what I learned later, what
made me fifteen years later, wait two
long weeks and see a stock on which I
was very bullish go up thirty points
before I felt that it was safe to buy it. I
was broke and was trying to get back,
and I couldn't afford to play recklessly.
I had to be right, and so I waited.] That
was in 1915. It's a long story. I'll tell it
later in its proper place. Now let's go
on from where after years of practice
at beating them I let the bucket shops
take away most of my winnings. And
with my eyes wide open, to boot! And
it wasn't the only period of my life
when I did it, either. A stock operator
has to fight a lot of expensive enemies
within himself. Anyhow, I came to New
York with twenty-five hundred dollars.
There were no bucket shops here that
a fellow could trust. The Stock
Exchange and the police between
them had succeeded in closing them
up pretty tight. Besides, I wanted to
find a place where the only limit to my
trading would be the size of my stake.
I didn't have much of one, but I didn't
expect it to stay little forever. The
main thing at the start was to find a
place where I wouldn't have to worry
about getting16 a square deal. So I
went to a New York Stock Exchange
house that had a branch at home
where I knew some of the clerks. They
have long since gone out of business.
I wasn't there long, didn't like one of
the partners, and then I went to A. R.
Fullerton & Co. Somebody must have
told them about my early experiences,
because it was not long before they all
got to calling me the Boy Trader. I've
always looked young. It was a
handicap in some ways but it
compelled me to fight for my own
because so many tried to take
advantage of my youth. The chaps at
the bucket shops seeing what a kid I
was, always thought I was a fool for
luck and that was the only reason why
I beat them so often.

Well, it wasn't six months before I was
broke. I was a pretty active trader and
had a sort of reputation as a winner. I
guess my commissions amounted to
something. I ran up my account quite a
little, but, of course, in the end I lost. I
played carefully; but I had to lose. I'll tell
you the reason: it was my remarkable
success in the bucket shops! I could beat
the game my way only in a bucket shop,
where I was betting on fluctuations. My
tape reading had to do with that
exclusively. When I bought the price was
there on the quotation board, right in front
of me. Even before I bought I knew
exactly the price I'd have to pay for my
stock. And I always could sell on the
instant. I could scalp successfully,
because I could move like lightning. [I
could follow up my luck or cut my loss in a
second.] Sometimes, for instance, I was
certain a stock would move at least a
point. Well, I didn't have to hog it, I could
put up a point margin and double my
money in a jiffy; or I'd take half a point. On
one or two hundred shares a day, that
wouldn't be bad at the end of the month,
what? The practical trouble with that
arrangement, of course, was that even if
the bucket shop had the resources to
stand a big steady loss, they wouldn't do
it. They wouldn't have a customer around
the place who had the bad taste to win all
the time. At all events, what was a perfect
system for trading in bucket shops didn't
work in Fullerton's office. There I was
actually buying and selling stocks. The
price of Sugar on the tape might be 105
and I could see a three-point drop
coming. As a matter of fact, at the very
moment the ticker was printing 105 on the
tape the real price on the floor of the
Exchange might be 104 or 103. By the
time my order to sell a thousand shares
got to Fullerton's floor man to execute, the
price might be still lower. I couldn't tell at
what price I had put out my thousand
shares until I got a report from the clerk.
When I surely would have made three
thousand on the same transaction in a
bucket shop I might not make a cent in a
Stock Exchange house. Of course, I have
taken an extreme case, but the fact
remains that in A. R. Fullerton's office the
tape always talked ancient history to me,
as far as my system of trading went, and I
didn't realise it.

And then, too, if my order was fairly big
my own sale would tend further to
depress the price. In the bucket shop I
didn't have to figure on the effect of my
own trading. I lost in New York because
the game was altogether different. It was
not that I now was playing it legitimately
that made me lose, but that I was playing
it ignorantly. I have been told that I am a
good reader of the tape. But reading the
tape like an expert did not save me. I
might have made out a great deal better
if I had been on the floor myself, a room
trader. In a particular crowd perhaps I
might have adapted my system to the
conditions immediately before me. But,
of course, if I had got to operating on
such a scale as I do now, for instance,
the system would have equally failed me,
on account of the effect of my own
trading on prices. In short, I did not know
the game of stock speculation. I knew a
part of it, a rather important part, which
has been very valuable to me at all
times. But if with all I had I still lost, what
chance does the green outsider have of
winning, or, rather, of cashing in? It didn't
take me long to realise that there was
something18 wrong with my play, but I
couldn't spot the exact trouble. There
were times when my system worked
beautifully, and then, all of a sudden,
nothing but one swat after another. I was
only twenty-two, remember; not that I
was so stuck on myself that I didn't want
to know just where I was at fault, but that
at that age nobody knows much of
anything.

The people in the office were very
nice to me. I couldn't plunge as I
wanted to because of their margin
requirements, but old A. R.
Fullerton and the rest of the firm
were so kind to me that after six
months of active trading I not only
lost all I had brought and all that I
had made there but I even owed
the firm a few hundreds. There I
was, a mere kid, who had never
before been away from home, flat
broke; but I knew there wasn't
anything wrong with me; only with
my play. I don't know whether I
make myself plain, but I never lose
my temper over the stock market. I
never argue with the tape. Getting
sore at the market doesn't get you
anywhere. I was so anxious to
resume trading that I didn't lose a
minute, but went to old man
Fullerton and said to him, "Say, A.
R., lend me five hundred dollars."
"What for?" says he. "I've got to
have some money." "What for?" he
says again. "For margin, of course,"
I said. "Five hundred dollars?" he
said, and frowned. "You know
they'd expect you to keep up a 10
per cent margin, and that means
one thousand dollars on one
hundred shares. Much better to
give you a credit——" "No," I said,
"I don't want a credit here. I already
owe the firm something. What I
want is for you to lend me five
hundred dollars so I can go out and
get a roll and come back." "How are
you going to do it?" asked old A. R.
"I'll go and trade in a bucket shop," I
told him. "Trade here," he said.
"No," I said. "I'm not sure yet I can
beat the game in this office, but I
am sure I can take money out of the
bucket shops. I know that game. I
have a notion that I know just where
I went wrong here."

He let me have it, and I went out of that
office where the Boy Terror of the Bucket
Shops, as they called him, had lost his
pile. I couldn't go back home because the
shops there would not take my business.
New York was out of the question; there
weren't any doing business at that time.
They tell me that in the 90's Broad Street
and New Street were full of them. But
there weren't any when I needed them in
my business. So after some thinking I
decided to go to St. Louis. I had heard of
two concerns there that did an enormous
business all through the Middle West.
Their profits must have been huge. They
had branch offices in dozens of towns. In
fact I had been told that there were no
concerns in the East to compare with
them for volume of business. They ran
openly and the best people traded there
without any qualms. A fellow even told
me that the owner of one of the concerns
was a vice-president of the Chamber of
Commerce but that couldn't have been in
St. Louis. At any rate, that is where I went
with my five hundred dollars to bring back
a stake to use as margin in the office of
A. R. Fullerton & Co., members of the
New York Stock Exchange. When I got to
St. Louis I went to the hotel, washed up
and went out to find the bucket shops.
One was the J. G. Dolan Company, and
the other was H. S. Teller & Co. I knew I
could beat them. I was going to play dead
safe—carefully and conservatively. My
one fear was that somebody might
recognize me and give me away,
because the bucket shops all over the
country had heard of the Boy Trader.
They are like gambling houses and get all
the gossip of the profesh. Dolan was
nearer than Teller, and I went there first. I
was hoping I might be allowed to do
business a few days before they told me
to take my trade somewhere else. I
walked in. It was a whopping big place
and there must have been at20 least a
couple of hundred people there staring at
the quotations. I was glad, because in
such a crowd I stood a better chance of
being unnoticed. I stood and watched the
board and looked them over carefully
until I picked out the stock for my initial
play.

I looked around and saw the
order-clerk at the window where you
put down your money and get your
ticket. He was looking at me so I
walked up to him and asked, "Is this
where you trade in cotton and
wheat?" "Yes, sonny," says he. "Can
I buy stocks too?" "You can if you
have the cash," he said. "Oh, I got
that all right, all right," I said like a
boasting boy. "You have, have
you?" he says with a smile. "How
much stock can I buy for one
hundred dollars?" I asked,
peeved-like. "One hundred; if you
got the hundred." "I got the hundred.
Yes; and two hundred too!" I told
him. "Oh, my!" he said. "Just you
buy me two hundred shares," I said
sharply. "Two hundred what?" he
asked, serious now. It was business.
I looked at the board again as if to
guess wisely and told him, "Two
hundred Omaha." "All right!" he said.
He took my money, counted it and
wrote out the ticket. "What's your
name?" he asked me, and I
answered, "Horace Kent." He gave
me the ticket and I went away and
sat down among the customers to
wait for the roll to grow. I got quick
action and I traded several times
that day. On the next day too. In two
days I made twenty-eight hundred
dollars, and I was hoping they'd let
me finish the week out. At the rate I
was going, that wouldn't be so bad.
Then I'd tackle the other21 shop,
and if I had similar luck there I'd go
back to New York with a wad I could
do something with.

On the morning of the third day, when I
went to the window, bashful-like, to buy
five hundred B.R.T. the clerk said to
me, "Say, Mr. Kent, the boss wants to
see you." I knew the game was up. But
I asked him, "What does he want to see
me about?" "I don't know." "Where is
he?" "In his private office. Go in that
way." And he pointed to a door. I went
in. Dolan was sitting at his desk. He
swung around and said, "Sit down,
Livingston." He pointed to a chair. My
last hope vanished. I don't know how he
discovered who I was; perhaps from the
hotel register. "What do you want to see
me about?" I asked him. "Listen, kid. I
ain't got nothin' agin yeh, see? Nothin'
at all. See?" "No, I don't see," I said. He
got up from his swivel chair. He was a
whopping big guy. He said to me, "Just
come over here, Livingston, will yeh?"
and he walked to the door. He opened
it and then he pointed to the customers
in the big room. "D'yeh see them?" he
asked me. "See what?" "Them guys.
Take a look at 'em, kid. There's three
hundred of 'em! Three hundred
suckers! They feed me and my family.
See? Three hundred suckers! Then yeh
come in, and in two days yeh cop more
than I get out of the three hundred in
two weeks. That ain't business,
kid—not for me! I ain't got nothin' agin
yeh. Yer welcome to what ye've got.
But yeh don't any more. There ain't any
here for yeh!" "Why, I——" "That's all. I
seen yeh come in day before
yesterday, and22 I didn't like yer looks.
On the level, I didn't. I spotted yeh for a
ringer. I called in that jackass
there"—he pointed to the guilty
clerk—"and asked what you'd done;
and when he told me I said to him: 'I
don't like that guy's looks. He's a ringer!'
And that piece of cheese says: 'Ringer
my eye, boss! His name is Horace
Kent, and he's a rah-rah boy playing at
being used to long pants. He's all right!'
Well, I let him have his way. That
blankety-blank cost me twenty-eight
hundred dollars. I don't grudge it yeh,
my boy. But the safe is locked for yeh."

"Look here—" I began. "You look
here, Livingston," he said. "I've heard
all about yeh. I make my money
coppering suckers' bets, and yeh
don't belong here. I aim to be a sport
and yer welcome to what yeh pried
off'n us. But more of that would make
me a sucker, now that I know who
yeh are. So toddle along, sonny!" I
left Dolan's place with my
twenty-eight hundred dollars' profit.
Teller's place was in the same block.
I had found out that Teller was a very
rich man who also ran up a lot of pool
rooms. I decided to go to his bucket
shop. I wondered whether it would be
wise to start moderately and work up
to a thousand shares or to begin with
a plunge, on the theory that I might
not be able to trade more than one
day. They get wise mighty quick
when they're losing and I did want to
buy one thousand B.R.T. I was sure I
could take four or five points out of it.
But if they got suspicious or if too
many customers were long of that
stock they might not let me trade at
all. I thought perhaps I'd better
scatter my trades at first and begin
small. It wasn't as big a place as
Dolan's, but the fixtures were nicer
and evidently the crowd was of a
better class. This suited me down to
the ground and I decided to buy my
one thousand B.R.T. So I stepped up
to the proper window and said to the
clerk, "I'd like to buy some B.R.T.
What's the limit?" "There's no limit,"
said the clerk. "You can buy all you
please—if you've got the money."

ВОСПОМИНАНИЯ БИРЖЕВОГО
СПЕКУЛЯНТА

Эдвин Лефевр

Глава 1

Я начал работать сразу после окончания
начальной школы. Меня взяли
мальчиком-котировщиком в брокерскую
контору. Я был ловок в цифрах. В школе я
освоил программу трёх лет арифметики за
один год. Особенно хорошо мне давался
устный счёт. В обязанности
мальчика-котировщика входило выставлять
цифры на большой доске в зале для
клиентов. Обычно кто-нибудь из клиентов
сидел у тикера и выкрикивал цены. Как бы
быстро они ни сыпались — я не отставал.
Цифры всегда держались у меня в памяти.
Никаких затруднений.

В конторе хватало и других служащих.
Разумеется, я сдружился с кое-кем из ребят,
однако в часы активного рынка с десяти утра
до трёх пополудни работа не давала мне и
рта раскрыть лишний раз. Да я и сам был не
охотник болтать в рабочее время.

Но и в суматохе оживлённого рынка я не
переставал думать о своём деле. Котировки
не были для меня просто ценами акций —
столько-то долларов за штуку. Это были
числа. Конечно, они что-то означали. Они
постоянно менялись. Только это и занимало
меня — перемены. Почему они менялись? Я
не знал. Меня это не заботило. Я об этом не
думал. Я просто видел, что они меняются.
Вот и всё, о чём мне приходилось
размышлять пять часов каждый день и два
часа по субботам: что они всегда меняются.
Так я впервые заинтересовался поведением
цен. У меня была превосходная память на
цифры. Я мог в подробностях воспроизвести,
как вели себя цены в предыдущий день —
незадолго до того, как шли вверх или вниз.
Пристрастие к устному счёту пришлось очень
кстати.

Я заметил, что при росте так же, как и при
падении, цены акций, можно сказать,
обнаруживают определённые повадки.
Параллельных случаев было сколько угодно,
и они давали прецеденты, которыми я
руководствовался. Мне было лишь
четырнадцать, но, накопив в уме сотни
наблюдений, я принялся проверять их
точность — сопоставляя поведение акций
сегодня с тем, что бывало прежде. Не
прошло много времени, как я начал
предугадывать движения цен. Единственным
ориентиром мне служили, как я и говорю, их
прошлые показания. Я держал в голове
«таблицы формы». Я их «засекал». Вы
понимаете, что я имею в виду. Можно
уловить, например, момент, когда покупки
лишь самую малость перевешивают
продажи. На бирже идёт сражение, и лента
— ваш телескоп. На неё можно полагаться в
семи случаях из десяти.
Ещё один урок, усвоенный мною рано: на
Уолл-стрит нет ничего нового. И быть не
может, ведь спекуляция стара как мир. Всё,
что происходит на бирже сегодня, уже
происходило прежде и будет происходить
снова. Этого я никогда не забывал. Думаю,
мне и вправду удаётся помнить — когда и как
это случалось. То, что я помню именно так,
— это мой способ обращать опыт в капитал.
Я так увлёкся своей игрой и так жаждал
предвидеть подъёмы и спады по всем
активным акциям, что завёл себе маленькую
книжку. В ней я записывал свои наблюдения.
Это была не книга воображаемых сделок —
таких, какие многие ведут лишь затем, чтобы
выиграть или проиграть миллионы долларов,
не теряя голову и не попадая в работный
дом. Скорее, это было нечто вроде записей о
моих удачах и промахах; и вслед за
определением вероятных движений меня
больше всего занимало то, верно ли я
наблюдал, — иными словами, был ли я прав.
Предположим, что, изучив все колебания дня
по какой-нибудь активной акции, я приходил к
выводу, что она ведёт себя точно так же, как
обычно перед тем, как упасть на восемь или
десять пунктов. Что ж, я записывал акцию и
цену в понедельник, а памятуя о прошлых
показателях, выписывал, что с ней должно
случиться во вторник и в среду. Позднее я
сверял написанное с реальными
показаниями тикера.

Вот как я впервые обратил внимание на то,
что говорит лента. Колебания с самого
начала связывались в моём уме с
движениями вверх или вниз. Разумеется, за
каждым колебанием всегда стоит причина, но
лента не занимается объяснением того,
почему и отчего. Она не вдаётся в
подробности. В четырнадцать лет я не
спрашивал ленту «почему» — не спрашиваю
и сейчас, в сорок. Причина того, что делает
та или иная акция сегодня, может стать
известна через два-три дня, недели или
месяцы. Но какое это имеет значение? Ваше
дело с лентой — сейчас, а не завтра.
Причина подождёт. Но нужно действовать
немедленно, иначе упустишь момент. Снова
и снова я наблюдаю это своими глазами. Вы,
должно быть, помните, что на днях «Полая
труба» упала на три пункта, тогда как весь
остальной рынок резко поднялся. Таков был
факт. В следующий понедельник стало
известно, что директора отменили
дивиденды. Вот и причина. Они знали, что
собираются сделать, и даже если сами акций
не продавали, то уж во всяком случае и не
покупали. Никаких покупок изнутри — никаких
оснований, чтобы акция не падала.
Ну вот, я вёл свою маленькую памятную
книжку, пожалуй, полгода. Вместо того чтобы
идти домой сразу по окончании работы, я
записывал нужные цифры и изучал
изменения, всё время выискивая повторения
и параллели в поведении — учась читать
ленту, хотя в ту пору и не сознавал этого.
Однажды один из конторских мальчишек —
он был постарше меня — подошёл ко мне в
обеденный перерыв и по секрету спросил,
есть ли у меня деньги.
«А зачем тебе знать?» — сказал я.
«Ну,» — ответил он, — «у меня есть
отличная наводка на Burlington. Хочу
сыграть, если найду партнёра.» «Как это —
сыграть?» — спросил я. По моему
разумению, играть или хотя бы иметь
возможность сыграть на наводках могли
только клиенты — старые дядьки с кучей
денег. Это ведь стоило сотни, а то и тысячи
долларов, чтобы войти в игру. Что-то вроде
того, как иметь собственный экипаж с
кучером в цилиндре.

«Вот именно — сыграть!» — сказал он.
«Сколько у тебя есть?» «Сколько тебе
нужно?» «Ну, я могу торговать пятью
акциями, выставив 5 долларов маржи.» «Как
ты собираешься играть?» «Куплю столько
Burlington, сколько бакет-шоп позволит мне
держать на те деньги, что дам ему в качестве
маржи,» — сказал он. «Она точно пойдёт
вверх. Это как подобрать деньги с земли. Мы
удвоим наши в два счёта.» «Подожди!» —
сказал я ему и вытащил свою маленькую
книжку с данными.
Меня интересовало не удвоение денег, а его
слова о том, что Burlington пойдёт вверх.
Если это так, моя записная книжка должна
была это подтвердить. Я посмотрел. И
верно: Burlington, судя по моим расчётам,
вела себя так же, как обычно перед тем, как
идти вверх. В жизни я ещё ничего не покупал
и не продавал и никогда не играл с другими
ребятами. Но я видел одно: это
превосходный случай проверить точность
моей работы, моего увлечения. Меня тут же
осенило: если мои данные не работают на
практике, то и теорию не стоит принимать
всерьёз. Я отдал ему всё, что у меня было, и
на объединённые средства он отправился в
один из соседних бакет-шопов и купил
Burlington. Через два дня мы закрыли
позицию. Моя прибыль составила 3 доллара
12 центов.
После той первой сделки я начал
спекулировать самостоятельно в
бакет-шопах. В обеденный перерыв я
заходил туда и покупал или продавал — мне
было всё равно. Я играл по системе, а не
ставил на любимую акцию и не
руководствовался чужими мнениями. Всё,
что я знал, — это её арифметика. По сути,
мой подход был идеальным для торговли в
бакет-шопе, где трейдер просто делает
ставки на колебания, которые тикер печатает
на ленте.

Прошло немного времени, и я стал выносить
из бакет-шопов значительно больше, чем
зарабатывал на месте в брокерской конторе.
Я бросил место. Родители возражали, но
много не говорили, видя, сколько я
зарабатываю. Я был ещё мальчишкой, а
жалованье конторского мальчика было
невелико. Сам по себе я справлялся куда
лучше.
Мне было пятнадцать, когда я впервые
скопил тысячу долларов и выложил
наличные перед матерью — всё
заработанное в бакет-шопах за несколько
месяцев, не считая того, что я уже принёс
домой. Мать подняла страшный переполох.
Она хотела, чтобы я положил деньги в
сберегательную кассу, подальше от
соблазна. Говорила, что никогда не
слышала, чтобы пятнадцатилетний мальчик
заработал столько, начав с нуля. Ей не
верилось, что это настоящие деньги. Она
вечно тревожилась и беспокоилась. Но я
думал лишь об одном: что могу продолжать
доказывать правоту своих расчётов. В этом и
есть весь азарт — быть правым, используя
голову. Если я был прав, торгуя десятью
акциями, то при торговле сотней я был бы в
десять раз правее. Вот что для меня значило
иметь больше маржи — я был прав с
большей выразительностью. Больше
смелости? Нет! Никакой разницы! Если у
меня всего десять долларов и я их рискую —
я куда храбрее, чем когда рискую
миллионом, имея в запасе ещё один
миллион.
Словом, в пятнадцать лет я неплохо
зарабатывал на жизнь за счёт биржи.
Начинал в мелких бакет-шопах, где
человека, торгующего двадцатью акциями за
раз, подозревали в том, что это сам Джон У.
Гейтс в маскировке или Дж. П. Морган
инкогнито. Бакет-шопы в те времена редко
кидали своих клиентов. Не было нужды.
Существовали другие способы разлучить
клиентов с их деньгами, даже когда те
угадывали правильно. Дело было
чрезвычайно прибыльным. Когда его вели
честно — то есть, в той мере, в какой
бакет-шоп вообще мог быть честным, —
колебания сами разбирались с мелкими
ставками. Маржи в три четверти пункта
вполне достаточно, чтобы оказаться
вытертым даже при незначительном откате.
К тому же ни один мошенник не мог снова
войти в игру. Ему не дали бы торговать.

Последователей у меня не было. Я держал
своё дело при себе. Да и само по себе это
было дело одного человека. Это была моя
голова, не правда ли? Цены либо шли туда,
куда я их направлял, без всякой помощи
приятелей или партнёров, либо шли в другую
сторону — и никто не мог остановить их из
любезности ко мне. Я не видел, зачем
кому-то рассказывать о своих делах. Друзья
у меня, конечно, есть, но моё дело всегда
оставалось прежним — делом одного
человека. Вот почему я всегда действовал в
одиночку.
Как бы то ни было, не прошло много
времени, как бакет-шопы ополчились на
меня за то, что я их обыгрывал. Я входил и
выкладывал маржу, но они смотрели на неё,
не торопясь хватать. Говорили, что ничего
нет. Вот тогда-то меня и прозвали Юным
Игроком. Мне всё время приходилось менять
брокеров, переходя из одного бакет-шопа в
другой. Дошло до того, что я стал называть
вымышленное имя. Начинал с малого —
пятнадцать-двадцать акций. Порой, когда они
начинали подозревать, я нарочно сначала
проигрывал, а потом как следует их щипал.
Конечно, через некоторое время я
оказывался для них слишком накладным, и
они говорили мне, чтобы я убирался вместе
со своим делом и не мешал дивидендам
хозяев.
Однажды, когда крупная контора, с которой я
торговал несколько месяцев, закрыла для
меня доступ, я твёрдо решил забрать у них
ещё немного их денег. У этого бакет-шопа
были отделения по всему городу — в холлах
гостиниц и в соседних городах. Я пришёл в
одно из гостиничных отделений, задал
управляющему несколько вопросов и
наконец приступил к торговле. Но едва я
стал действовать с активной акцией своим
особым способом, как из головного офиса
начали поступать телеграммы: кто это там
торгует? Управляющий передал мне вопрос,
и я назвался Эдвардом Робинсоном из
Кембриджа. Он по телефону сообщил
радостную новость главному. Но тот конец
захотел знать, как я выгляжу. Когда
управляющий спросил меня об этом, я
ответил: «Скажите ему, что я низенький
толстяк с тёмными волосами и густой
бородой!» Но вместо этого он описал меня
правдиво — выслушал ответ, покраснел,
повесил трубку и велел мне убираться.

«Что они вам сказали?» — вежливо спросил
я его.
«Они сказали: "Ты, такой-сякой дурак, разве
мы тебе не говорили не брать дел от Ларри
Ливингстона? А ты преспокойно позволил
ему обчистить нас на 700 долларов!"» Что
ещё они ему наговорили, он не сообщил.
Я пробовал одно отделение за другим, но в
конце концов везде меня узнали, и мои
деньги ни в одной из их контор не
принимались. Я уже не мог зайти посмотреть
на котировки, чтобы кто-нибудь из клерков не
отпустил шпильку. Я пытался добиться,
чтобы они принимали меня через большие
промежутки, распределяя визиты между
всеми отделениями. Но и это не помогло.
Наконец остался лишь один — самый
крупный и богатый из всех —
«Косметополитен Сток Брокераж Компани».
«Косметополитен» пользовался репутацией
первоклассного заведения и вёл огромный
бизнес. У него были отделения во всех
промышленных городах Новой Англии.
Поначалу они принимали мою торговлю, и я
покупал и продавал акции, зарабатывал и
терял деньги месяцами, но в конце концов
произошло то же, что обычно. Отказать мне в
открытую, как мелкие конторы, они не
решились. Ах, дело было не в рыцарстве —
просто они знали, что огласка о том, что они
не принимают клиента лишь потому, что тот
умудряется немного зарабатывать, бросит на
них тень. Но они сделали следующую
худшую вещь — обязали меня вносить маржу
в три пункта и сверх того поначалу платить
премию в полпункта, затем в один пункт, а
под конец — полтора пункта. Ничего себе
гандикап! Как это работало? Просто.
Допустим, «Стил» стоит 90, и вы покупаете.
Обычный тикет читался: «Куплено десять
«Стил» по 90⅛». При марже в один пункт это
означало: если акция падает до 89¼, вас
автоматически вышибают. В бакет-шопе от
клиента не требуют довнести маржу и не
ставят его перед мучительной
необходимостью давать брокеру команду
продавать по любой цене.

Но когда «Косметополитен» добавил эту
премию, это был удар ниже пояса. Это
означало, что если цена при покупке была
90, то вместо тикета «Куплено «Стил» по
90⅛» там значилось: «Куплено «Стил» по
91⅛». Акция могла вырасти на целый пункт с
четвертью после моей покупки — и я всё
равно оставался бы в убытке при закрытии
сделки. А настаивая ещё и на марже в три
пункта с самого начала, они сокращали мои
торговые возможности на две трети. И
всё-таки это был единственный бакет-шоп,
готовый принимать мои сделки, и мне
оставалось либо принять их условия, либо
вовсе прекратить торговлю.

Разумеется, у меня бывали и взлёты, и
падения, но в целом я оставался в
выигрыше. Однако людей из
«Косметополитена» не устраивал даже тот
чудовищный гандикап, которого должно было
хватить, чтобы сломить кого угодно. Они
попытались меня перехитрить. Не вышло. Я
спасся благодаря одному из своих
предчувствий.
«Косметополитен», как я уже говорил, был
моим последним прибежищем. Это был
богатейший бакет-шоп в Новой Англии, и, как
правило, они не устанавливали лимита на
сделку. Думаю, я был у них самым крупным
индивидуальным трейдером — из числа
постоянных, каждодневных клиентов. У них
был прекрасный офис и самая большая и
полная котировальная доска из всех, что мне
когда-либо доводилось видеть. Она тянулась
вдоль всей длины большого зала, и на ней
были выставлены котировки всего, чего
только можно вообразить. Я имею в виду
акции, торгуемые на Нью-Йоркской и
Бостонской фондовых биржах, хлопок,
пшеницу, продовольствие, металлы — всё,
что покупалось и продавалось в Нью-Йорке,
Чикаго, Бостоне и Ливерпуле.
Вы знаете, как торговали в бакет-шопах. Вы
отдавали деньги клерку и говорили, что
хотите купить или продать. Он смотрел на
тикер или котировальную доску и брал цену
оттуда — последнюю, разумеется. Время он
тоже проставлял на тикете, так что тот почти
напоминал обычный брокерский отчёт — то
есть, что они купили или продали для вас
столько-то акций такой-то компании по
такой-то цене в такое-то время такого-то дня
и получили от вас столько-то денег. Когда вы
хотели закрыть сделку, вы шли к клерку —
тому же или другому, это зависело от
заведения, — и говорили ему. Он брал
последнюю цену или, если акция не
проявляла активности, ждал следующей
котировки, пришедшей по тикеру. Он
вписывал эту цену и время на ваш тикет,
ставил «О.К.» и возвращал вам, после чего
вы шли к кассиру и получали причитающиеся
наличные. Разумеется, когда рынок шёл
против вас и цена пересекала предел,
установленный вашей маржой, ваша сделка
автоматически закрывалась, и тикет
превращался в ещё один клочок бумаги.

В мелких бакет-шопах, где можно было
торговать от пяти акций, тикеты
представляли собой небольшие листки —
разного цвета для покупки и продажи, — и
порой, например в разгар горячего бычьего
рынка, шопы бывали крепко прижаты, потому
что все клиенты оказывались быками и
оказывались правы. Тогда бакет-шоп
вычитал комиссию и на покупку, и на
продажу, и если вы купили акцию по 20, тикет
читался как 20¼. Таким образом, на ваши
деньги приходился ход лишь в ¾ пункта.
Но «Косметополитен» был лучшим
заведением в Новой Англии. У него были
тысячи клиентов, и, по-моему, я был
единственным человеком, которого там
боялись. Ни убийственная премия, ни
трёхпунктовая маржа, которые от меня
требовали, особо не сокращали моей
торговли. Я продолжал покупать и продавать
столько, сколько они позволяли. Порой у
меня была открытая позиция в 5000 акций.
Итак, в тот день, о котором я собираюсь
рассказать, я держал «шорт» в три тысячи
пятьсот акций «Сахара». У меня на руках
было семь больших розовых тикетов по
пятьсот акций каждый. «Косметополитен»
использовал большие листки с пустой
графой, куда можно было вписывать
дополнительную маржу. Разумеется,
бакет-шопы никогда не требовали довнести
маржу. Чем тоньше верёвочка, тем лучше
для них, ибо их прибыль в том, чтобы вас
вытереть. В мелких шопах, если вы хотели
дополнительно укрепить позицию,
выписывали новый тикет — чтобы взять с
вас комиссию на покупку и дать ход лишь в ¾
пункта на каждый пункт снижения, поскольку
комиссию на продажу они считали точно так
же, как если бы это была новая сделка.

Итак, в тот день, помню, я держал в марже
свыше 10 000 долларов.
Мне было лишь двадцать, когда я впервые
скопил десять тысяч долларов наличными. И
вы бы слышали мою мать! Она говорила так,
будто десять тысяч долларов носил при себе
разве что старый Джон Д., и всё уговаривала
меня успокоиться и пойти в какое-нибудь
настоящее дело. Мне с трудом удавалось
убедить её, что я не играю в азартные игры,
а зарабатываю деньги с помощью расчётов.
Но она видела лишь одно: десять тысяч
долларов — это огромные деньги. А я видел
лишь одно: больше маржи.
Я открыл 3500 акций «Сахара» в «шорт» по
105¼. В зале был ещё один человек, Генри
Уильямс, державший «шорт» в 2500 акций. Я
обычно сидел у тикера и выкрикивал
котировки для мальчика у доски. Цена вела
себя так, как я и предполагал. Она бодро
пошла вниз пары пунктов и ненадолго
остановилась, чтобы перевести дух перед
следующим нырком. Общий рынок был
довольно мягким, и всё выглядело
многообещающим.
Но вдруг мне перестало нравиться, как
«Сахар» задерживается. Мне стало не по
себе. Я почувствовал, что нужно выйти из
рынка. Потом он продался по 103 — это был
дневной минимум, — но вместо того чтобы
обрести уверенность, я почувствовал ещё
большую неопределённость. Я знал, что
что-то не так, но не мог точно определить
где. А если что-то надвигается, и я не знаю
откуда, — я не смогу от этого уберечься. В
таком случае лучше выйти из рынка.
Понимаете, я не делаю вещей вслепую. Мне
это не нравится. Никогда не нравилось. Ещё
мальчишкой я должен был знать, почему
следует поступать так, а не иначе. Но на этот
раз у меня не было ни одного веского
довода, и всё же мне было так не по себе,
что я не мог этого вынести. Я окликнул
одного знакомого, Дэйва Уаймана, и сказал
ему: «Дэйв, займи моё место. Мне нужно,
чтобы ты кое-что для меня сделал. Немного
задержи выкрик следующей цены «Сахара»,
ладно?»

Он согласился, я встал и уступил ему место у
тикера, чтобы он выкрикивал цены мальчику
у доски. Я вытащил из кармана семь тикетов
на «Сахар» и подошёл к стойке, к тому
клерку, который делал отметки на тикетах
при закрытии сделок. Но я толком не
понимал, зачем выходить из рынка, и потому
просто стоял, прислонившись к стойке, держа
тикеты в руке так, чтобы клерк их не видел.
Вскоре я услышал щёлканье телеграфного
аппарата и заметил, что Том Бёрнем, клерк,
быстро повернул голову и стал
прислушиваться. Тут я почувствовал, что
здесь что-то нечисто затевается, и решил не
ждать больше ни минуты.
В этот момент Дэйв Уайман у тикера начал:
«Са—», и быстрее молнии я шлёпнул тикеты
на стойку перед клерком и выкрикнул:
«Закрыть «Сахар»!» — прежде чем Дэйв
успел выкрикнуть цену до конца. Так что
контора была вынуждена закрыть мой
«Сахар» по последней котировке. Дэйв
выкрикнул снова 103.
По моим расчётам, «Сахар» должен был к
этому времени пробить уровень 103. Мотор
не работал как надо. У меня было чувство,
что где-то рядом ловушка. Во всяком случае,
телеграфный аппарат застучал вовсю, и я
заметил, что Том Бёрнем, клерк, оставил мои
тикеты непомеченными там, где я их
положил, и слушает щёлканье, точно ожидая
чего-то. Тогда я крикнул ему: «Эй, Том,
какого чёрта ты ждёшь? Проставь цену на
этих тикетах — 103! Пошевеливайся!» Все в
зале услышали меня и стали смотреть в
нашу сторону, спрашивая, в чём дело, —
ведь хотя «Косметополитен» никогда ещё не
жульничал, всего не знаешь, а паника в
бакет-шопе может начаться так же, как набег
на банк. Если один клиент заподозрит что-то,
другие последуют его примеру. Том скроил
кислую мину, но подошёл и проставил на
моих тикетах «Закрыто по 103», после чего
сдвинул все семь в мою сторону.
Физиономия у него была ещё та.
Расстояние от места Тома до кассирской
кассы не превышало восьми футов. Но я ещё
не добрался до кассира за деньгами, когда
Дэйв Уайман у тикера взволнованно
закричал: «Батюшки! «Сахар» — 108!» Но
было уже поздно; я лишь засмеялся и
крикнул Тому: «На этот раз не вышло,
приятель, а?»

Разумеется, это был сговор. Мы с Генри
Уильямсом держали в совокупности «шорт»
в шесть тысяч акций «Сахара». Бакет-шоп
держал мою маржу и маржу Генри, и в
конторе могло быть ещё немало других
«медведей» по «Сахару» — возможно,
восемь или десять тысяч акций в общей
сложности. Предположим, у них было 20 000
долларов в виде маржи по «Сахару». Этого
было достаточно, чтобы контора пошла на
манипуляцию на Нью-Йоркской фондовой
бирже и вытерла нас всех. В старые
времена, когда бакет-шоп обнаруживал, что у
него слишком много «быков» по какой-то
акции, в обычной практике было нанять
какого-нибудь брокера, чтобы тот сбил цену
именно этой акции достаточно низко, чтобы
вытереть всех клиентов, игравших на
повышение. Это редко обходилось
бакет-шопу дороже пары пунктов на
нескольких сотнях акций, а зарабатывал он
тысячи долларов.
Именно так поступил «Косметополитен»,
чтобы разделаться со мной, Генри
Уильямсом и другими «медведями» по
«Сахару». Их брокеры в Нью-Йорке
взвинтили цену до 108. Конечно, она тут же
откатилась обратно, но Генри и многих
других вытерли. В те времена, когда
случалось необъяснимое резкое падение, за
которым следовало немедленное
восстановление, газеты называли это
«наездом бакет-шопа».
А самое забавное вот что: не позже чем
через десять дней после того, как люди из
«Косметополитена» попытались меня
провести, один нью-йоркский делец обобрал
их более чем на семьдесят тысяч долларов.
Этот человек, игравший заметную роль на
рынке в своё время и являвшийся членом
Нью-Йоркской фондовой биржи, снискал
себе громкое имя «медведя» во время
паники Брайана в 1896 году. Он то и дело
натыкался на правила биржи, мешавшие ему
осуществлять некоторые свои замыслы за
счёт коллег-членов. Однажды он рассудил,
что ни биржа, ни полиция не станут
возражать, если он заберёт у бакет-шопов
страны часть их нечестно нажитых
прибылей. В том конкретном случае, о
котором я говорю, он послал тридцать пять
человек в роли клиентов. Они явились в
главное отделение и в крупнейшие филиалы.
В определённый день в назначенный час его
агенты закупили как можно больше акций
одной компании — столько, сколько
позволяли управляющие. Им было велено
по-тихому выйти при достижении заданной
прибыли. Разумеется, он заблаговременно
пустил среди своих приятелей бычьи наводки
на эту акцию, а затем вышел на торговый зал
биржи и начал поднимать цену, при
поддержке трейдеров зала, считавших это
весёлым делом. Выбрав подходящую акцию
для такой операции, он без труда задрал
цену на три-четыре пункта. Его агенты в
бакет-шопах закрыли позиции, как и было
условлено заранее.

Мне рассказывали, что организатор чисто
заработал семьдесят тысяч долларов, а его
агенты — своё жалованье и расходы сверх
того. Эту игру он повторял несколько раз по
всей стране, нанося удары по крупнейшим
бакет-шопам Нью-Йорка, Бостона,
Филадельфии, Чикаго, Цинциннати и
Сент-Луиса. Одной из его любимых акций
был «Вестерн Юнион»: малоактивную акцию
такого рода легко двигать на несколько
пунктов вверх-вниз. Его агенты покупали её
по одной цене, продавали с прибылью в два
пункта, вставали в «шорт» и брали ещё три
пункта. Кстати, на днях я прочитал, что тот
человек умер в бедности и безвестности.
Умри он в 1896 году — ему бы отвели не
менее колонки на первой полосе каждой
нью-йоркской газеты. А так — две строчки на
пятой.

Глава 2

Между открытием того, что «Косметополитен
Сток Брокераж Компани» готов разделаться
со мной нечестными методами, если
убийственный гандикап в виде трёхпунктовой
маржи и полуторапунктовой премии не
справится с задачей, и намёками на то, что
моё дело им вообще ни к чему, я вскоре
твёрдо решил ехать в Нью-Йорк, где мог бы
торговать через контору какого-нибудь члена
Нью-Йоркской фондовой биржи. Мне не
нужно было никакого бостонского филиала,
куда котировки поступали бы по телеграфу.
Я хотел быть ближе к первоисточнику. В
Нью-Йорк я приехал в возрасте 21 года, имея
при себе всё своё состояние — двадцать
пять сотен долларов.

Я говорил, что в двадцать лет у меня было
десять тысяч долларов, а маржа по той
сделке с «Сахаром» превышала десять
тысяч. Но я не всегда выигрывал. Мой план
торговли был вполне разумен и приносил
прибыль чаще, чем убыток. Придерживайся я
его неукоснительно — я был бы прав,
пожалуй, раз в семь из десяти. По сути, я
всегда зарабатывал деньги тогда, когда был
твёрдо уверен в своей правоте ещё до
начала операции. Меня губило отсутствие
ума держаться своей игры — то есть
выходить на рынок только тогда, когда я был
убеждён, что прецеденты благоприятствуют
моей ставке. Для всего есть своё время, но я
этого не знал. И именно это губит стольких
людей на Уолл-стрит, которые далеко не
относятся к главному классу простофиль.
Есть просто дурак, который всегда и везде
делает неправильное — и есть
уолл-стритовский дурак, который считает,
что обязан торговать постоянно. Ни один
человек не может иметь каждый день
достаточно оснований для покупки или
продажи акций — или достаточно знаний,
чтобы его игра была игрой умной.

Я это доказал. Всякий раз, когда я читал
ленту в свете опыта, я зарабатывал деньги, а
когда делал откровенно глупую ошибку —
должен был терять. Я ведь не был
исключением, не правда ли? Огромная
котировальная доска смотрела на меня в
упор, тикер не умолкал, люди торговали и
наблюдали, как их тикеты превращаются то в
наличные, то в макулатуру. Разумеется, я
позволял жажде азарта брать верх над
рассудком. В бакет-шопе, где маржа — это
верёвочка, долго не играют. Вас слишком
легко и быстро вытирают. Жажда
беспрерывного действия вне зависимости от
глубинных условий отвечает за многие
потери на Уолл-стрит даже среди
профессионалов, чувствующих, что должны
каждый день уносить домой немного денег,
словно получают регулярное жалованье. Я
был ещё мальчишкой, вспомните. [Тогда я
ещё не знал того, что понял позже, — того,
что пятнадцать лет спустя заставит меня
ждать долгие две недели, наблюдая, как
акция, в которую я был очень по-бычьи
настроен, растёт на тридцать пунктов,
прежде чем я счёл покупку безопасной. Я
был без гроша и пытался восстановиться, а
потому не мог позволить себе играть
безрассудно. Я должен был быть прав — и
потому ждал.] Это было в 1915 году. Долгая
история. Расскажу её позднее, в своё время.
А сейчас продолжим с того места, когда
после многих лет практики в обыгрывании
бакет-шопов я позволил им забрать большую
часть своих выигрышей.
И это с открытыми глазами, вдобавок! И это
был не единственный подобный период в
моей жизни. Биржевому спекулянту
приходится бороться со многими
дорогостоящими врагами внутри себя. Как
бы то ни было, в Нью-Йорк я приехал с двумя
тысячами пятьюстами долларами.
Здесь бакет-шопов, которым можно было
доверять, не было. Фондовая биржа и
полиция совместными усилиями довольно
плотно их прикрыли. К тому же мне хотелось
найти место, где единственным
ограничением моей торговли служил бы
размер моего капитала. Капитал был
невелик, но я не рассчитывал, что он вечно
останется таким. Главным на первых порах
было найти место, где не пришлось бы
беспокоиться о честной игре. Я обратился в
один дом, состоявший членом Нью-Йоркской
фондовой биржи и имевший филиал у меня
на родине, где я знал кое-кого из клерков. С
тех пор они давно прекратили
существование. Долго я там не задержался
— не понравился один из партнёров, — и
вскоре перешёл в «А. Р. Фуллертон и Ко».
Кто-то, видимо, рассказал им о моих ранних
похождениях, потому что вскоре меня все
принялись звать Юным Трейдером. Я всегда
выглядел моложе своих лет. В каком-то
смысле это было помехой, но зато
вынуждало отстаивать себя, ведь многие
пытались воспользоваться моей
молодостью. Ребята в бакет-шопах, видя,
какой я ещё мальчишка, всегда считали меня
счастливчиком-дурачком — и только этим
объясняли, почему я так часто их
обыгрываю.

Ну вот, не прошло и шести месяцев, как я
остался без гроша. Я торговал довольно
активно и пользовался репутацией
победителя. Думаю, мои комиссионные
составляли кое-что весомое. Свой счёт я
довольно порядочно разогнал, но в конце
концов, разумеется, проиграл. Я действовал
осторожно — и всё равно должен был
проиграть. Скажу вам причину: это был мой
замечательный успех в бакет-шопах!
Я мог обыгрывать игру своим способом
только в бакет-шопе, где делал ставки на
колебания. Только этим и занималось моё
чтение ленты. Когда я покупал, цена была
прямо передо мной на котировальной доске.
Ещё до покупки я точно знал, сколько
заплачу за акцию. И мог продать в любой
момент. Я умел успешно скальпировать,
потому что двигался как молния. [Я мог
развивать удачу или срезать убыток за
секунду.] Порой, например, я был уверен, что
акция двинется как минимум на один пункт.
Что ж, не нужно было жадничать — я мог
выставить маржу в один пункт и удвоить
деньги в два счёта; или брать пол-пункта. На
ста-двухстах акциях в день к концу месяца
набегало бы неплохо, не правда ли?
Практическая трудность этого устройства,
разумеется, состояла в том, что даже если
бакет-шоп располагал ресурсами, чтобы
выдерживать крупные постоянные убытки, он
всё равно этого не стал бы делать. Такой
клиент, у которого хватало дурного вкуса
постоянно выигрывать, им был не нужен.
Во всяком случае, система, безупречная для
торговли в бакет-шопах, не работала в
конторе Фуллертона. Там я по-настоящему
покупал и продавал акции. Цена «Сахара» на
ленте могла быть 105, а я видел, что
надвигается падение на три пункта. Но в тот
самый момент, когда тикер печатал 105,
реальная цена на торговом зале биржи
могла быть 104 или 103. К тому времени, как
мой приказ продать тысячу акций доходил до
торгового агента Фуллертона для
исполнения, цена могла упасть ещё ниже. Я
не мог знать, по какой цене открыл «шорт»
на тысячу акций, пока не получал отчёт от
клерка. Когда на той же самой операции в
бакет-шопе я наверняка заработал бы три
тысячи, в доме — члене биржи я мог не
заработать ни цента. Конечно, я привёл
крайний случай, но факт остаётся фактом: в
конторе «А. Р. Фуллертона» лента всегда
рассказывала мне о том, что уже минуло, —
применительно к моей системе торговли, — а
я этого не понимал.

И к тому же, если мой приказ был достаточно
крупным, моя собственная продажа
дополнительно давила на цену. В бакет-шопе
мне не нужно было учитывать влияние
собственной торговли. Я проигрывал в
Нью-Йорке, потому что игра была
совершенно иной. Дело было не в том, что
теперь я играл честно, а потому проигрывал,
— а в том, что играл невежественно.
Говорят, что я хорошо читаю ленту. Но
чтение ленты как эксперт не спасало меня.
Возможно, я действовал бы куда успешнее,
будь я сам в торговом зале, как трейдер
площадки. В той или иной толпе мне,
пожалуй, удалось бы приспособить свою
систему к условиям, которые были
непосредственно передо мной. Но, конечно,
вздумай я оперировать в таких масштабах,
как сейчас, система всё равно меня подвела
бы — из-за влияния моей собственной
торговли на цены.
Короче говоря, я не знал игры биржевой
спекуляции. Я знал её часть — весьма
важную часть, которая всегда была мне
ценна. Но если при всём том, что у меня
было, я всё равно проигрывал — какие же
шансы у зелёного новичка выиграть, а точнее
— получить деньги наличными?
Мне не потребовалось много времени, чтобы
понять: с моей игрой что-то не так, — но
точного изъяна я обнаружить не мог. Бывали
времена, когда моя система работала
блестяще, а потом вдруг — один удар за
другим. Мне было всего двадцать два,
вспомните; не то чтобы я был так
самонадеян, что не желал знать, в чём
именно виновен, — просто в том возрасте
никто ещё почти ничего не знает.

Люди в конторе относились ко мне очень
хорошо. Я не мог рисковать так, как хотел, —
мешали их требования по марже, — но
старик А. Р. Фуллертон и остальные
сотрудники фирмы были столь добры ко мне,
что по прошествии шести месяцев активной
торговли я не только лишился всего, что
принёс с собой, и всего, что заработал там,
но и остался должен фирме несколько сотен
долларов.
Вот каково было моё положение: совсем ещё
мальчишка, ни разу прежде не уезжавший из
дому, — и совершенно без гроша. Но я
прекрасно понимал, что дело не во мне
самом, а в том, как я играл. Не знаю,
достаточно ли ясно я выражаюсь, но я
никогда не теряю самообладания из-за
фондового рынка. Я никогда не спорю с
лентой тикера. Злиться на рынок — занятие
совершенно бесполезное.
Мне так не терпелось возобновить торговлю,
что я не потерял ни минуты: тотчас
отправился к старику Фуллертону и сказал
ему: «Послушайте, А. Р., одолжите мне
пятьсот долларов».
«Зачем?» — спросил он.
«Мне нужны деньги».
«Зачем?» — повторил он.
«На маржу, разумеется», — ответил я.
«Пятьсот долларов?» — сказал он и
нахмурился. «Вы же знаете, что от вас
потребуют поддерживать маржу в 10
процентов, а это значит — тысяча долларов
на сто акций. Куда лучше открыть вам
кредит——» «Нет, — сказал я. — Кредит
здесь мне не нужен. Я и так уже должен
фирме кое-что. Мне нужно, чтобы вы лично
одолжили мне пятьсот долларов: я выйду,
раздобуду капитал и вернусь».
«Каким образом?» — спросил старик А. Р.
«Пойду поиграю в бакет-шопе», — сказал я
ему.
«Торгуйте здесь», — сказал он.
«Нет, — сказал я. — Я ещё не уверен, что
могу бить эту игру здесь, в вашей конторе, но
я твёрдо знаю, что умею выигрывать деньги
в бакет-шопах. Эту игру я знаю. Мне кажется,
я понял, в чём именно ошибался здесь».

Он одолжил мне деньги, и я покинул ту
контору, где Мальчик-Ужас Бакет-Шопов, как
меня называли, потерял весь свой капитал.
Вернуться домой я не мог — тамошние
заведения не желали иметь со мной дела.
Нью-Йорк тоже не подходил: в то время
здесь не работал ни один бакет-шоп.
Говорят, в 90-х годах Брод-стрит и Нью-стрит
были ими заполонены. Но когда они мне
понадобились для дела, там их уже не было.
После некоторых раздумий я решил
отправиться в Сент-Луис. До меня доходили
слухи о двух тамошних конторах, которые
вели колоссальный бизнес по всему
Среднему Западу. Их прибыли, должно быть,
были огромны. Отделения их располагались
в десятках городов. Мне говорили даже, что
на Востоке нет ни одного заведения, которое
сравнилось бы с ними по объёму операций.
Они работали открыто, и лучшие люди
торговали там без малейших угрызений
совести. Один знакомый даже рассказывал
мне, что хозяин одного из этих заведений —
вице-президент Торговой палаты; впрочем,
вряд ли это было в Сент-Луисе. Как бы то ни
было, именно туда я и отправился со своими
пятьюстами долларами, чтобы раздобыть
капитал для маржи в конторе А. Р.
Фуллертона и Ко, членов Нью-Йоркской
фондовой биржи.
Приехав в Сент-Луис, я остановился в
гостинице, привёл себя в порядок и вышел
на поиски бакет-шопов. Одна контора
именовалась «Дж. Г. Долан и Ко», другая —
«Г. С. Теллер и Ко». Я знал, что сумею их
обыграть. Я собирался играть крайне
осторожно и консервативно. Единственное,
чего я опасался, — что кто-нибудь узнает
меня и выдаст: бакет-шопы по всей стране
были наслышаны о Мальчике-Трейдере. Они
подобны игорным домам и живут всеми
сплетнями своего цеха.
Долан находился ближе, чем Теллер, и я
пошёл туда первым делом. Я надеялся, что
мне позволят торговать хотя бы несколько
дней, прежде чем укажут на дверь. Я вошёл.
Это было огромное помещение, и там,
должно быть, не менее двухсот человек
таращились на котировальную доску. Я
обрадовался: в такой толпе у меня было
больше шансов остаться незамеченным. Я
встал и стал внимательно изучать доску,
высматривая подходящую акцию для первой
сделки.

Огляделся и заметил клерка-приёмщика у
окошка, где вносят деньги и получают
квитанцию. Он смотрел на меня, и тогда я
подошёл к нему и спросил: «Здесь торгуют
хлопком и пшеницей?» «Да, сынок», —
ответил он.
«А можно купить и акции?» «Можно, если
деньги есть», — сказал он.
«О, с этим у меня всё в порядке», — сказал я
с видом хвастливого мальчишки.
«Правда?» — спросил он с улыбкой.
«Сколько акций я могу купить на сто
долларов?» — спросил я с обиженным
видом.
«Сто; если у тебя есть эти сто».
«У меня есть! Да ещё и двести!» — заявил я.
«Вот как!» — сказал он.
«Купите-ка мне двести акций», — сказал я
отрывисто.
«Двести чего?» — спросил он, делаясь
серьёзным. Это было уже дело.
Я ещё раз взглянул на доску с видом
человека, делающего мудрый выбор, и
сказал: «Двести акций Омахи».
«Хорошо!» — сказал он. Взял мои деньги,
пересчитал и выписал квитанцию.
«Ваше имя?» — спросил он, и я ответил:
«Хорас Кент».
Он отдал мне квитанцию, я отошёл и сел
среди клиентов в ожидании, пока капитал
начнёт расти. Дело пошло быстро, и в тот
день я провёл несколько сделок. На
следующий день тоже. За два дня я
заработал две тысячи восемьсот долларов и
надеялся, что мне дадут доторговать до
конца недели. При таком темпе это было бы
совсем неплохо. Потом я взялся бы за другое
заведение, и если бы мне там сопутствовала
схожая удача, вернулся бы в Нью-Йорк с
приличной суммой, с которой уже можно
что-то делать.

На третий день утром, когда я подошёл к
окошку — несколько смущённо — купить
пятьсот акций Б.Р.Т., клерк сказал мне:
«Послушайте, мистер Кент, хозяин хочет вас
видеть».
Я понял, что игра окончена. Но всё же
спросил: «По какому делу?» «Не знаю».
«Где он?» «В своём кабинете. Вот сюда». И
он указал на дверь.
Я вошёл. Долан сидел за столом. Он
развернулся и сказал: «Садитесь,
Ливингстон».
Он указал на стул. Последняя надежда
угасла. Не знаю, как он узнал, кто я такой;
быть может, по записи в гостиничном
журнале.
«По какому делу вы меня вызвали?» —
спросил я.
«Слушай, малый. Я на тебя не в обиде,
понял? Совсем не в обиде. Ясно?» «Нет, не
ясно», — сказал я.
Он поднялся со своего кресла. Это был
здоровенный мужчина. Он сказал мне:
«Пойди-ка сюда, Ливингстон» — и
направился к двери. Открыл её и указал на
клиентов в большом зале.
«Видишь их?» — спросил он.
«Кого?» «Вон тех. Взгляни на них, малый. Их
триста человек! Три сотни простаков! Они
кормят меня и мою семью. Понял? Три сотни
простаков! А ты приходишь, и за два дня
выгребаешь больше, чем я получаю с трёх
сотен за две недели. Это не дело, малый —
по крайней мере для меня! Я на тебя не в
обиде. Можешь оставить себе то, что взял.
Но больше ты ничего не получишь. Здесь для
тебя пусто!» «Но я——» «Всё. Я приметил
тебя позавчера, как только ты вошёл, и с
первого взгляда ты мне не понравился.
Честно говоря, не понравился. Я сразу
почуял, что ты подсадка. Подозвал вон того
болвана» — он указал на виновного клерка,
— «и спросил, что ты делал; когда тот
рассказал, я сказал ему: "Не нравится мне
этот тип. Он подсадка!" А этот кусок сыра
говорит: "Какая там подсадка, хозяин! Его
зовут Хорас Кент, и это ра-ра-мальчик,
который ещё только привыкает к длинным
штанам. Всё в порядке!" Ну и дал я ему волю.
Этот чёртов болван обошёлся мне в две
тысячи восемьсот долларов. Не жалею, мой
мальчик. Но сейф для тебя закрыт».

«Послушайте——» — начал было я.
«Нет, ты послушай, Ливингстон, — сказал он.
— Я про тебя всё слышал. Я зарабатываю,
принимая ставки против простаков, а ты
сюда не вписываешься. Я человек
спортивный, и ты волен оставить то, что у
нас сорвал. Но если продолжать — это уже
меня самого сделают простаком, коль скоро
я знаю, кто ты такой. Так что шагай отсюда,
сынок!» Я покинул заведение Долана с
прибылью в две тысячи восемьсот долларов.
Контора Теллера находилась в том же
квартале. Я успел разузнать, что Теллер —
весьма состоятельный человек, владеющий
также целым рядом тотализаторных контор.
Я решил наведаться в его бакет-шоп. Я
размышлял, что будет мудрее: начать с
малого и постепенно довести до тысячи
акций — или сразу войти по-крупному,
исходя из того, что торговать мне могут
позволить лишь один день. В заведениях
очень быстро спохватываются, когда
начинают проигрывать, а мне хотелось
купить тысячу акций Б.Р.Т. Я был уверен, что
смогу выбить из них четыре или пять пунктов.
Но если они заподозрят неладное или если
слишком много клиентов будет держать эту
бумагу в лонг, то могут вовсе не допустить
меня к торговле. Я решил, что, пожалуй,
лучше вначале раздробить сделки и начать
помалу.
Заведение было не таким большим, как у
Долана, зато обстановка была поприличнее,
и клиентура, очевидно, тоже. Это меня
вполне устраивало, и я решил купить свою
тысячу акций Б.Р.Т. Подошёл к нужному
окошку и сказал клерку: «Хочу купить кое-что
из Б.Р.Т. Какой у вас лимит?» «Лимита нет,
— ответил клерк. — Можете покупать
сколько угодно — лишь бы деньги были».

1/441