Anna Karenina by graf Leo Tolstoy

Anna Karenina

ANNA KARENINA

by Leo Tolstoy

PART ONE

Chapter 1

Happy families are all alike; every
unhappy family is unhappy in its own
way.

Everything was in confusion in the Oblonskys'
house. The wife had discovered that the
husband was carrying on an intrigue with a
French girl, who had been a governess in their
family, and she had announced to her husband
that she could not go on living in the same
house with him. This position of affairs had now
lasted three days, and not only the husband and
wife themselves, but all the members of their
family and household, were painfully conscious
of it.

Every person in the house felt that there was no
sense in their living together, and that the stray
people brought together by chance in any inn
had more in common with one another than
they, the members of the family and household
of the Oblonskys. The wife did not leave her
own room, the husband had not been at home
for three days.

The children ran wild all over the house; the
English governess quarreled with the
housekeeper, and wrote to a friend asking her to
look out for a new situation for her; the
man-cook had walked off the day before just at
dinner time; the kitchen-maid, and the
coachman had given warning.

Three days after the quarrel, Prince Stepan
Arkadyevitch Oblonsky—Stiva, as he was called
in the fashionable world—woke up at his usual
hour, that is, at eight o'clock in the morning, not
in his wife's bedroom, but on the
leather-covered sofa in his study. He turned
over his stout, well-cared-for person on the
springy sofa, as though he would sink into a
long sleep again; he vigorously embraced the
pillow on the other side and buried his face in it;
but all at once he jumped up, sat up on the sofa,
and opened his eyes.

"Yes, yes, how was it now?" he thought, going
over his dream.
"Now, how was it? To be sure! Alabin was giving
a dinner at Darmstadt; no, not Darmstadt, but
something American. Yes, but then, Darmstadt
was in America. Yes, Alabin was giving a dinner
on glass tables, and the tables sang, Il mio
tesoro—not Il mio tesoro though, but something
better, and there were some sort of little
decanters on the table, and they were women,
too," he remembered.

Stepan Arkadyevitch's eyes twinkled gaily, and
he pondered with a smile. "Yes, it was nice, very
nice. There was a great deal more that was
delightful, only there's no putting it into words, or
even expressing it in one's thoughts awake."
And noticing a gleam of light peeping in beside
one of the serge curtains, he cheerfully dropped
his feet over the edge of the sofa, and felt about
with them for his slippers, a present on his last
birthday, worked for him by his wife on
gold-colored morocco.

And, as he had done every day for the last nine
years, he stretched out his hand, without getting
up, towards the place where his dressing-gown
always hung in his bedroom. And thereupon he
suddenly remembered that he was not sleeping
in his wife's room, but in his study, and why: the
smile vanished from his face, he knitted his
brows.

"Ah, ah, ah! Oo!..." he muttered, recalling
everything that had happened. And again
every detail of his quarrel with his wife was
present to his imagination, all the
hopelessness of his position, and worst of
all, his own fault.

"Yes, she won't forgive me, and she can't forgive
me. And the most awful thing about it is that it's
all my fault—all my fault, though I'm not to
blame. That's the point of the whole situation,"
he reflected. "Oh, oh, oh!" he kept repeating in
despair, as he remembered the acutely painful
sensations caused him by this quarrel.

Most unpleasant of all was the first minute
when, on coming, happy and good-humored,
from the theater, with a huge pear in his hand
for his wife, he had not found his wife in the
drawing-room, to his surprise had not found her
in the study either, and saw her at last in her
bedroom with the unlucky letter that revealed
everything in her hand.

She, his Dolly, forever fussing and
worrying over household details, and
limited in her ideas, as he considered, was
sitting perfectly still with the letter in her
hand, looking at him with an expression of
horror, despair, and indignation.

"What's this? this?" she asked, pointing to the
letter.

And at this recollection, Stepan Arkadyevitch, as
is so often the case, was not so much annoyed
at the fact itself as at the way in which he had
met his wife's words.

There happened to him at that instant what does
happen to people when they are unexpectedly
caught in something very disgraceful. He did not
succeed in adapting his face to the position in
which he was placed towards his wife by the
discovery of his fault.

Instead of being hurt, denying, defending
himself, begging forgiveness, instead of
remaining indifferent even—anything would
have been better than what he did do—his face
utterly involuntarily (reflex spinal action,
reflected Stepan Arkadyevitch, who was fond of
physiology)—utterly involuntarily assumed its
habitual, good-humored, and therefore idiotic
smile.

This idiotic smile he could not forgive himself.
Catching sight of that smile, Dolly shuddered as
though at physical pain, broke out with her
characteristic heat into a flood of cruel words,
and rushed out of the room. Since then she had
refused to see her husband.

"It's that idiotic smile that's to blame for it all,"
thought Stepan Arkadyevitch.

"But what's to be done? What's to be
done?" he said to himself in despair,
and found no answer.

Chapter 2

Stepan Arkadyevitch was a truthful man in his
relations with himself.
He was incapable of deceiving himself and
persuading himself that he repented of his
conduct. He could not at this date repent of the
fact that he, a handsome, susceptible man of
thirty-four, was not in love with his wife, the
mother of five living and two dead children, and
only a year younger than himself. All he
repented of was that he had not succeeded
better in hiding it from his wife. But he felt all the
difficulty of his position and was sorry for his
wife, his children, and himself.

Possibly he might have managed to conceal his
sins better from his wife if he had anticipated
that the knowledge of them would have had
such an effect on her. He had never clearly
thought out the subject, but he had vaguely
conceived that his wife must long ago have
suspected him of being unfaithful to her, and
shut her eyes to the fact. He had even
supposed that she, a worn-out woman no longer
young or good-looking, and in no way
remarkable or interesting, merely a good
mother, ought from a sense of fairness to take
an indulgent view.
It had turned out quite the other way.

"Oh, it's awful! oh dear, oh dear! awful!"
Stepan Arkadyevitch kept repeating to
himself, and he could think of nothing to
be done. "And how well things were going
up till now! how well we got on! She was
contented and happy in her children; I
never interfered with her in anything; I let
her manage the children and the house
just as she liked. It's true it's bad her
having been a governess in our house.
That's bad! There's something common,
vulgar, in flirting with one's governess.

But what a governess!" (He vividly recalled the
roguish black eyes of Mlle. Roland and her
smile.) "But after all, while she was in the house,
I kept myself in hand. And the worst of it all is
that she's already ... it seems as if ill-luck would
have it so! Oh, oh! But what, what is to be
done?"

There was no solution, but that universal
solution which life gives to all questions, even
the most complex and insoluble. That answer is:
one must live in the needs of the day—that is,
forget oneself. To forget himself in sleep was
impossible now, at least till nighttime; he could
not go back now to the music sung by the
decanter-women; so he must forget himself in
the dream of daily life.

"Then we shall see," Stepan Arkadyevitch said
to himself, and getting up he put on a gray
dressing-gown lined with blue silk, tied the
tassels in a knot, and, drawing a deep breath of
air into his broad, bare chest, he walked to the
window with his usual confident step, turning out
his feet that carried his full frame so easily. He
pulled up the blind and rang the bell loudly. It
was at once answered by the appearance of an
old friend, his valet, Matvey, carrying his clothes,
his boots, and a telegram. Matvey was followed
by the barber with all the necessaries for
shaving.

АННА КАРЕНИНА

Льва Толстого

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Все счастливые семьи похожи друг на друга;
каждая несчастливая семья несчастлива
по-своему.

В доме Облонских всё
перемешалось. Жена узнала, что
муж состоит в связи с французской
девушкой, бывшей гувернанткой в их
семье, и объявила мужу, что не
может более жить с ним в одном
доме. Это положение дел длилось
уже третий день, и не только сами
муж и жена, но и все члены семьи и
домочадцы мучительно чувствовали
это.

Все в доме чувствовали, что в их
совместном проживании нет смысла и что
случайные люди, сведённые судьбой в
любой гостинице, имеют между собой
больше общего, чем они, члены семьи и
домочадцы дома Облонских. Жена не
выходила из своей комнаты, мужа не было
дома уже три дня.

Дети носились по всему дому без
призору; английская гувернантка
поссорилась с экономкой и написала
приятельнице, прося подыскать ей
новое место; повар ушёл накануне как
раз в обеденное время; кухарка и кучер
просили расчёта.

На третий день после ссоры князь
Степан Аркадьич Облонский — Стива,
как его называли в свете — проснулся в
обычное своё время, то есть в восемь
часов утра, не в спальне жены, а на
кожаном диване в своём кабинете. Он
повернул своё грузное, холёное тело на
пружинистом диване, точно желая
погрузиться в долгий сон снова; с силой
обнял подушку с другой стороны и
зарылся лицом в неё; но вдруг вскочил,
сел на диване и открыл глаза.

— Да, да, как же это было? — думал он,
восстанавливая в памяти сон. — Ну, как же
это было? Ну да! Алабин давал обед в
Дармштадте; нет, не в Дармштадте, а что-то
американское. Да, но ведь Дармштадт был в
Америке. Да, Алабин давал обед за
стеклянными столами, и столы пели «Il mio
tesoro» — нет, не «Il mio tesoro», а что-то
получше, и там были какие-то маленькие
графинчики на столе, и они же были
женщины, — вспоминал он.

Глаза Степана Аркадьича весело
заблестели, и он задумался с улыбкой.
— Да, хорошо было, очень хорошо.
Много ещё было прелестного, только не
передашь словами и даже мыслью
наяву не восстановишь. — И, заметив
полоску света, пробивавшуюся сбоку у
одной из суконных штор, он весело
свесил ноги с дивана и нашарил ими
туфли из золотистого сафьяна —
именинный подарок, работа жены.

И, как он делал каждый день
последние девять лет, он протянул
руку, не вставая, к тому месту, где в
спальне всегда висел его халат. И
тут вдруг вспомнил, что спит не в
спальне жены, а в кабинете, и
почему: улыбка исчезла с его лица,
он нахмурился.

— Ах, ах, ах! Ох!.. — замычал он, вспоминая
всё случившееся. И снова все подробности
ссоры с женой встали перед его
воображением, вся безвыходность его
положения и, хуже всего, его собственная
вина.

— Да, она не простит и не может простить. И
хуже всего то, что виноват во всём я — я
виноват, хотя я и ни при чём. В этом весь
трагизм этого положения, — думал он. — Ох,
ох, ох! — повторял он в отчаянии, вспоминая
острые мучения, причинённые ему этой
ссорой.

Всего неприятнее была та первая
минута, когда он, весёлый и
добродушный, вернулся из театра с
огромной грушей для жены и не нашёл
её в гостиной, к своему удивлению не
нашёл её в кабинете и наконец увидел
в спальне со злополучным письмом,
раскрывшим всё, в руке.

Она, его Долли, вечно озабоченная и
хлопочущая о хозяйстве и ограниченная в
своих взглядах, как он считал, сидела
совершенно тихо с письмом в руке и
смотрела на него с выражением ужаса,
отчаяния и негодования.

— Что это? что такое? — спросила она,
указывая на письмо.

И при этом воспоминании Степана
Аркадьича, как это часто бывает, мучила не
столько сама эта неприятность, сколько то,
как он ответил на слова жены.

Произошло с ним в ту минуту то, что бывает
с людьми, когда их неожиданно застают за
чем-нибудь очень постыдным. Он не успел
приготовить лицо к тому положению, в
котором оказался перед женой по открытии
его вины.

Вместо того чтобы обидеться, отрицать,
оправдываться, просить прощения, остаться
хотя бы безразличным — всё было бы лучше
того, что он сделал, — его лицо совершенно
невольно (рефлекс спинного мозга, думал
Степан Аркадьич, любивший физиологию) —
совершенно невольно вдруг приняло
привычную, добродушную и потому глупую
улыбку.

Этой глупой улыбки он не мог простить себе.
Завидев эту улыбку, Долли вздрогнула, как
от физической боли, разразилась со своей
горячностью потоком жестоких слов и
выбежала из комнаты.
С тех пор она отказалась видеть мужа.

— Во всём виновата эта глупая улыбка, —
думал Степан Аркадьич.

— Но что же делать? Что же делать? —
говорил он себе в отчаянии и не находил
ответа.

Глава 2

Степан Аркадьич был правдивым человеком
в отношении самого себя.
Он не был способен обманывать себя и
убеждать себя, что раскаивается в своём
поведении. Он не мог теперь раскаяться в
том, что он, красивый, влюбчивый
тридцатичетырёхлетний мужчина, не был
влюблён в свою жену, мать пяти живых и
двух умерших детей, и всего лишь на год
моложе его. Он раскаивался только в том,
что не сумел лучше скрыть это от жены. Но
он чувствовал всю трудность своего
положения и жалел жену, детей и себя.

Может быть, он и сумел бы лучше скрыть
свои прегрешения от жены, если бы
предвидел, что это знание окажет на неё
такое действие. Он никогда ясно не
обдумывал этого предмета, но смутно
представлял себе, что жена давно должна
была заподозрить его в неверности и
закрывать на это глаза.
Ему даже казалось, что она, пожившая
женщина, уже немолодая и некрасивая,
ничем не замечательная, просто мать
семейства, должна была по справедливости
быть снисходительной.
Вышло совсем наоборот.

— О, ужасно! о боже мой, боже мой! ужасно!
— твердил про себя Степан Аркадьич и ни на
чём не мог остановиться. — И как хорошо всё
шло до сих пор! как хорошо мы жили! Она
была довольна и счастлива в детях; я ни во
что не вмешивался; предоставлял ей
управлять детьми и домом, как ей угодно.
Правда, нехорошо, что она была
гувернанткой у нас в доме.
Нехорошо! Есть что-то пошлое, нехорошее в
том, чтобы заводить роман со своей
гувернанткой.

Но какая гувернантка! — (Он живо
вспомнил лукавые чёрные глаза m-lle
Роланд и её улыбку.) — Но ведь пока
она была в доме, я держал себя в
руках. А хуже всего то, что она уже...
кажется, как нарочно такое несчастье!
Ох, ох! Но что же, что же делать?

Никакого выхода не было, кроме того общего
выхода, который жизнь даёт всем вопросам,
даже самым сложным и неразрешимым. Этот
выход: жить нуждами дня — то есть
забыться. Забыться во сне было уже нельзя,
по крайней мере до ночи; вернуться теперь к
музыке, которую пели женщины-графинчики,
было уже нельзя; значит, надо было
забыться в грёзах обычной жизни.

— Там видно будет, — сказал себе Степан
Аркадьич и, встав, надел серый халат,
подбитый голубым шёлком, завязал кисти
узлом и, вдохнув полной грудью воздух в
свою широкую голую грудь, привычным
бодрым шагом подошёл к окну, вывернув
ноги, легко несущие его полное тело. Он
поднял штору и громко позвонил. Тотчас
же откликнулся старый приятель его,
камердинер Матвей, неся одежду, сапоги
и телеграмму. За Матвеем вошёл
цирюльник со всеми принадлежностями
для бритья.

1/8684