The Yellow Wallpaper by Charlotte Perkins Gilman

The Yellow Wallpaper

By Charlotte Perkins Gilman

It is very seldom that mere ordinary people like
John and myself secure ancestral halls for the
summer.

A colonial mansion, a hereditary
estate, I would say a haunted house,
and reach the height of romantic
felicity—but that would be asking too
much of fate!

Still I will proudly declare that there is something
queer about it.

Else, why should it be let so cheaply? And why
have stood so long untenanted?

John laughs at me, of course, but one expects
that in marriage.

John is practical in the extreme. He
has no patience with faith, an
intense horror of superstition, and he
scoffs openly at any talk of things not
to be felt and seen and put down in
figures.

John is a physician, and perhaps—(I
would not say it to a living soul, of course,
but this is dead paper and a great relief to
my mind)—perhaps that is one reason I do
not get well faster.

You see, he does not believe I am sick!

And what can one do?

If a physician of high standing, and one's
own husband, assures friends and
relatives that there is really nothing the
matter with one but temporary nervous
depression—a slight hysterical
tendency—what is one to do?

My brother is also a physician, and also of high
standing, and he says the same thing.

So I take phosphates or
phosphites—whichever it is, and
tonics, and journeys, and air, and
exercise, and am absolutely
forbidden to "work" until I am well
again.

Personally, I disagree with their ideas.

Personally, I believe that congenial
work, with excitement and change,
would do me good.

But what is one to do?

I did write for a while in spite of them;
but it does exhaust me a good
deal—having to be so sly about it, or
else meet with heavy opposition.

I sometimes fancy that in my
condition if I had less opposition and
more society and stimulus—but John
says the very worst thing I can do is
to think about my condition, and I
confess it always makes me feel
bad.

So I will let it alone and
talk about the house.

The most beautiful place! It is quite alone,
standing well back from the road, quite three
miles from the village. It makes me think of
English places that you read about, for there are
hedges and walls and gates that lock, and lots
of separate little houses for the gardeners and
people.

There is a delicious garden! I never
saw such a garden—large and
shady, full of box-bordered paths,
and lined with long grape-covered
arbors with seats under them.

There were greenhouses, too, but they are all
broken now.

There was some legal trouble, I
believe, something about the heirs
and co-heirs; anyhow, the place has
been empty for years.

That spoils my ghostliness, I am afraid; but I
don't care—there is something strange about
the house—I can feel it.

I even said so to John one moonlight evening,
but he said what I felt was a draught, and shut
the window.

I get unreasonably angry with John
sometimes. I'm sure I never used to
be so sensitive. I think it is due to
this nervous condition.

But John says if I feel so I shall
neglect proper self-control; so I take
pains to control myself,—before him,
at least,—and that makes me very
tired.

I don't like our room a bit. I wanted one
downstairs that opened on the piazza and had
roses all over the window, and such pretty
old-fashioned chintz hangings! but John would
not hear of it.

He said there was only one
window and not room for two
beds, and no near room for
him if he took another.

Жёлтые обои

Шарлотта Перкинс Гилман

Редко когда обычным людям, таким как Джон
и я, выпадает снять на лето родовое
поместье.

Колониальный особняк, наследственное
имение — я бы сказала, что это дом с
привидениями, и тогда счастье было бы
совсем романтическим,— но это уж слишком
много требовать от судьбы!

Тем не менее я с гордостью заявлю, что в
этом доме есть нечто странное.

Иначе почему его сдают так дёшево? И
почему он так долго пустовал?

Джон, конечно, смеётся надо мной, но этого
следует ожидать в браке.

Джон крайне практичен. Он не терпит
никакой веры, испытывает глубокое
отвращение к суевериям и открыто
насмехается над любым разговором о том,
что нельзя потрогать, увидеть и записать
цифрами.

Джон — врач, и, быть может,— (я, конечно,
не скажу этого ни одной живой душе, но
мёртвая бумага — большое облегчение для
моей головы)— быть может, именно поэтому
я не поправляюсь быстрее.

Видите ли, он не верит, что я больна!

И что тут поделаешь?

Если врач с высоким положением, и к тому
же собственный муж, уверяет друзей и
родственников, что у тебя нет ровно никаких
недугов, кроме временной нервной
депрессии — лёгкой склонности к истерии,—
что прикажете делать?

Мой брат тоже врач, тоже занимающий
высокое положение, и говорит то же самое.

Поэтому я принимаю фосфаты или фосфиты
— уж не знаю, что именно,— а также тоники,
совершаю поездки, дышу воздухом,
занимаюсь гимнастикой и мне категорически
запрещено «работать», пока я снова не
поправлюсь.

Лично я с их взглядами не согласна.

Лично я считаю, что полезная работа, с
живостью и переменой обстановки, пошла бы
мне на пользу.

Но что тут поделаешь?

Я всё же писала некоторое время, несмотря
на их запрет; но это меня сильно изматывает
— приходится скрытничать, иначе
натолкнёшься на сильное противодействие.

Иногда я думаю, что в моём состоянии, если
бы было меньше противодействия и больше
общества и впечатлений…— но Джон
говорит, что самое худшее, что я могу
делать,— это думать о своём состоянии, и я
признаю, что это всегда нагоняет на меня
тоску.

Поэтому оставлю это в покое и расскажу о
доме.

Чудесное место! Он стоит совсем в стороне,
далеко от дороги, примерно в трёх милях от
деревни. Он напоминает мне те английские
усадьбы, о которых читаешь в книгах,— там
есть живые изгороди, стены, запирающиеся
ворота и множество отдельных домиков для
садовников и прислуги.

Там восхитительный сад! Я никогда не
видела такого сада — просторного и
тенистого, с дорожками, окаймлёнными
самшитом, и длинными беседками, увитыми
виноградом, со скамьями под ними.

Были и оранжереи, но теперь все они
разрушены.

Там, кажется, возникли какие-то юридические
затруднения — что-то с наследниками и
совладельцами; во всяком случае, дом
пустует уже много лет.

Это, боюсь, разрушает мои мрачные
фантазии; но мне всё равно — в этом доме
есть что-то странное, я это чувствую.

Я даже сказала об этом Джону однажды
вечером при лунном свете, но он ответил,
что я почувствовала сквозняк, и закрыл окно.

Иногда я беспричинно злюсь на Джона. Я
уверена, что раньше никогда не была такой
чувствительной. Думаю, это из-за нервного
расстройства.

Но Джон говорит, что если я так буду себя
чувствовать, то потеряю надлежащее
самообладание; поэтому я стараюсь
сдерживаться,— по крайней мере, при нём,—
а это меня очень утомляет.

Мне совсем не нравится наша комната. Я
хотела одну внизу, с выходом на веранду, с
розами на окнах и такими хорошенькими
старомодными занавесками из кретона! — но
Джон не захотел об этом слышать.

Он сказал, что там только одно окно и нет
места для двух кроватей, а соседней
комнаты для него тоже нет, если он занял бы
другую.

1/269