Great Expectations by Charles Dickens

Great Expectations

by Charles Dickens

Chapter 1.

My father's family name being Pirrip,
and my Christian name Philip, my
infant tongue could make of both
names nothing longer or more
explicit than Pip. So, I called myself
Pip, and came to be called Pip.

I give Pirrip as my father's family name, on
the authority of his tombstone and my
sister,—Missis Joe Gargery, who married
the blacksmith. As I never saw my father
or my mother, and never saw any likeness
of either of them (for their days were long
before the days of photographs), my first
fancies regarding what they were like were
unreasonably derived from their
tombstones. The shape of the letters on
my father's, gave me an odd idea that he
was a square, stout, dark man, with curly
black hair.

From the character and turn of the inscription,
"Also Georgiana Wife of the Above," I drew a
childish conclusion that my mother was freckled
and sickly.

To five little stone lozenges, each about a foot
and a half long, which were arranged in a neat
row beside their grave, and were sacred to the
memory of five little brothers of mine,—who
gave up trying to get a living, exceedingly early
in that universal struggle,—I am indebted for a
belief I religiously entertained that they had all
been born on their backs with their hands in
their trousers-pockets, and had never taken
them out in this state of existence.

Ours was the marsh country, down by the river,
within, as the river wound, twenty miles of the
sea. My first most vivid and broad impression of
the identity of things seems to me to have been
gained on a memorable raw afternoon towards
evening.

At such a time I found out for certain that
this bleak place overgrown with nettles
was the churchyard; and that Philip Pirrip,
late of this parish, and also Georgiana wife
of the above, were dead and buried; and
that Alexander, Bartholomew, Abraham,
Tobias, and Roger, infant children of the
aforesaid, were also dead and buried; and
that the dark flat wilderness beyond the
churchyard, intersected with dikes and
mounds and gates, with scattered cattle
feeding on it, was the marshes; and that
the low leaden line beyond was the river;
and that the distant savage lair from which
the wind was rushing was the sea; and
that the small bundle of shivers growing
afraid of it all and beginning to cry, was
Pip.

"Hold your noise!" cried a terrible voice, as a
man started up from among the graves at the
side of the church porch. "Keep still, you little
devil, or I'll cut your throat!"

A fearful man, all in coarse grey, with a great
iron on his leg. A man with no hat, and with
broken shoes, and with an old rag tied round
his head. A man who had been soaked in
water, and smothered in mud, and lamed by
stones, and cut by flints, and stung by nettles,
and torn by briars; who limped, and shivered,
and glared, and growled; and whose teeth
chattered in his head as he seized me by the
chin.

"Oh! Don't cut my throat,
sir," I pleaded in terror.
"Pray don't do it, sir."

"Tell us your name!" said
the man. "Quick!"

"Pip, sir."

"Once more," said the man, staring at me. "Give
it mouth!"

"Pip. Pip, sir."

"Show us where you live," said the man. "Pint
out the place!"

I pointed to where our village lay, on
the flat in-shore among the
alder-trees and pollards, a mile or
more from the church.

The man, after looking at me for a
moment, turned me upside down, and
emptied my pockets. There was nothing in
them but a piece of bread. When the
church came to itself,—for he was so
sudden and strong that he made it go
head over heels before me, and I saw the
steeple under my feet,—when the church
came to itself, I say, I was seated on a
high tombstone, trembling while he ate the
bread ravenously.

"You young dog," said the man,
licking his lips, "what fat cheeks you
ha' got."

I believe they were fat, though I was
at that time undersized for my years,
and not strong.

"Darn me if I couldn't eat 'em," said the man,
with a threatening shake of his head, "and if I
han't half a mind to't!"

I earnestly expressed my hope that
he wouldn't, and held tighter to the
tombstone on which he had put me;
partly, to keep myself upon it; partly,
to keep myself from crying.

"Now lookee here!" said the man. "Where's your
mother?"

"There, sir!" said I.

He started, made a short run, and stopped and
looked over his shoulder.

"There, sir!" I timidly explained. "Also Georgiana.
That's my mother."

"Oh!" said he, coming back. "And is that your
father alonger your mother?"

"Yes, sir," said I; "him
too; late of this parish."

"Ha!" he muttered then, considering.
"Who d'ye live with,—supposin'
you're kindly let to live, which I han't
made up my mind about?"

Большие надежды

Чарльз Диккенс

Глава 1.

Фамилия моего отца была Пиррип, а моё
христианское имя — Филип; детский язык не
мог извлечь из обоих имён ничего длиннее и
вразумительнее, чем Пип. Так я стал
называть себя Пипом и получил это
прозвище навсегда.

Фамилию Пиррип я даю отцу на основании
его надгробия и свидетельства сестры —
миссис Джо Гарджери, супруги кузнеца.
Поскольку я никогда не видел ни отца, ни
матери и не имел никакого их изображения (в
те времена фотографий ещё не было), мои
первые представления об их облике самым
неразумным образом почерпнуты из
надгробных надписей. Форма букв на
отцовском камне внушила мне странную
мысль, что он был человеком приземистым,
плотным и смуглым, с вьющимися чёрными
волосами.

По характеру и складу надписи «А также
Джорджиана, супруга вышеозначенного» я
сделал детский вывод, что мать была
веснушчатой и болезненной.

Пяти маленьким плитам из серого камня,
каждая длиною около полутора футов,
расположенным в аккуратный ряд подле
могилы и освящённым памяти пяти моих
братишек — которые отказались от борьбы
за существование весьма рано в этой
всеобщей борьбе, — я обязан убеждением,
благоговейно мною хранимым, что все они
родились на спине с руками в карманах
штанишек и никогда их оттуда не вынимали.

Наши места были болотными, у самой реки,
в двадцати милях от моря, если считать по
её извивам. Самое первое отчётливое и
широкое впечатление о существующем мире,
как мне кажется, я получил в один памятный
сырой вечер.

Именно тогда я понял с полной
уверенностью, что это унылое, заросшее
крапивой место есть кладбище; что Филип
Пиррип, в недавнем прошлом прихожанин
сей церкви, и также Джорджиана, супруга
вышеозначенного, мертвы и погребены; что
Александр, Варфоломей, Авраам, Товий и
Роджер, малолетние дети
вышепоименованных, тоже мертвы и
погребены; что тёмная плоская пустошь за
кладбищем, изрезанная канавами, насыпями
и воротами, где паслись рассеянные коровы,
— это болота; что низкая свинцовая полоса
вдали — это река; что далёкое дикое логово,
откуда налетал ветер, — это море; и что
маленький съёжившийся комок дрожи,
которому становилось страшно от всего
этого и который начинал плакать, — это Пип.

— Замолчи! — крикнул страшный голос, и
из-за могил у церковного крыльца вскочил
человек. — Стой смирно, чертёнок, не то я
тебе глотку перережу!

Страшный человек, весь в грубом сером, с
тяжёлой железякой на ноге. Без шляпы, в
разбитых башмаках, с обмотанной тряпьём
головой. Человек, вымоченный в воде,
измазанный в грязи, израненный камнями,
изрезанный кремнями, искусанный крапивой,
исцарапанный терновником; он хромал,
трясся, зыркал глазами и рычал; зубы его
стучали в голове, когда он схватил меня за
подбородок.

— О! Не перерезайте мне глотку, сэр, —
взмолился я в ужасе. — Прошу вас, сэр, не
делайте этого.

— Скажи, как тебя зовут! — потребовал
человек. — Живо!

— Пип, сэр.

— Ещё раз, — сказал человек, уставившись
на меня. — Скажи погромче!

— Пип. Пип, сэр.

— Покажи, где живёшь, — сказал человек. —
Ткни пальцем!

Я указал туда, где в низине среди ольховых
деревьев и подстриженных тополей лежала
наша деревня — в миле или больше от
церкви.

Человек посмотрел на меня мгновение,
перевернул вверх ногами и вытряхнул из
карманов всё, что там было. Там оказался
лишь кусок хлеба. Когда церковь пришла в
себя — а он был так внезапен и силён, что
заставил её перевернуться передо мной
вверх тормашками, и я увидел колокольню у
себя под ногами, — когда церковь, говорю,
пришла в себя, я сидел на высоком
надгробии и дрожал, пока он жадно пожирал
хлеб.

— Ах ты, молодой пёс, — сказал человек,
облизывая губы, — экие у тебя толстые
щёки.

Думаю, они и правда были толстыми, хотя по
годам я был мал ростом и не отличался
силой.

— Чёрт возьми, я бы их откусил, — сказал
человек, угрожающе качая головой, — и уж
немного недоставало!

Я горячо выразил надежду, что он этого не
сделает, и крепче вцепился в надгробие, на
котором меня посадили; отчасти — чтобы
удержаться на нём; отчасти — чтобы не
заплакать.

— Ну-ка погляди сюда! — сказал человек. —
Где твоя мать?

— Вон там, сэр! — сказал я.

Он вздрогнул, сделал несколько шагов,
остановился и оглянулся.

— Вон там, сэр! — робко пояснил я. — И
также Джорджиана. Это моя мать.

— А! — сказал он, возвращаясь. — А это
твой отец рядом с матерью?

— Да, сэр, — сказал я. — Он тоже; в
недавнем прошлом прихожанин сей церкви.

— Гм! — пробормотал он, подумав. — С кем
ты живёшь — при условии, что тебя
милостиво оставят жить, а я ещё не решил
этого?

1/4365