War and Peace by Leo, graf Tolstoy

War and Peace

WAR AND PEACE

By Leo Tolstoy

BOOK ONE: 1805

CHAPTER 1

"Well, Prince, so Genoa and Lucca are now
just family estates of the Buonapartes. But I
warn you, if you don't tell me that this means
war, if you still try to defend the infamies and
horrors perpetrated by that Antichrist—I really
believe he is Antichrist—I will have nothing
more to do with you and you are no longer
my friend, no longer my 'faithful slave,' as you
call yourself! But how do you do? I see I have
frightened you—sit down and tell me all the
news."

It was in July, 1805, and the speaker was the
well-known Anna Pávlovna Schérer, maid of
honor and favorite of the Empress Márya
Fëdorovna. With these words she greeted
Prince Vasíli Kurágin, a man of high rank and
importance, who was the first to arrive at her
reception. Anna Pávlovna had had a cough for
some days. She was, as she said, suffering from
la grippe; grippe being then a new word in St.
Petersburg, used only by the elite.

All her invitations without exception,
written in French, and delivered by a
scarlet-liveried footman that
morning, ran as follows:

"If you have nothing better to do, Count (or
Prince), and if the prospect of spending an
evening with a poor invalid is not too
terrible, I shall be very charmed to see you
tonight between 7 and 10—Annette
Schérer."

"Heavens! what a virulent attack!" replied
the prince, not in the least disconcerted by
this reception. He had just entered, wearing
an embroidered court uniform, knee
breeches, and shoes, and had stars on his
breast and a serene expression on his flat
face. He spoke in that refined French in
which our grandfathers not only spoke but
thought, and with the gentle, patronizing
intonation natural to a man of importance
who had grown old in society and at court.
He went up to Anna Pávlovna, kissed her
hand, presenting to her his bald, scented,
and shining head, and complacently seated
himself on the sofa.

"First of all, dear friend, tell me how you are. Set
your friend's mind at rest," said he without
altering his tone, beneath the politeness and
affected sympathy of which indifference and
even irony could be discerned.

"Can one be well while suffering
morally? Can one be calm in times
like these if one has any feeling?"
said Anna Pávlovna. "You are
staying the whole evening, I hope?"

"And the fete at the English ambassador's?
Today is Wednesday. I must put in an
appearance there," said the prince. "My
daughter is coming for me to take me there."

"I thought today's fete had been canceled. I
confess all these festivities and fireworks are
becoming wearisome."

"If they had known that you wished it, the
entertainment would have been put off," said the
prince, who, like a wound-up clock, by force of
habit said things he did not even wish to be
believed.

"Don't tease! Well, and what has been decided
about Novosíltsev's dispatch? You know
everything."

"What can one say about it?" replied the prince
in a cold, listless tone.
"What has been decided? They have decided
that Buonaparte has burnt his boats, and I
believe that we are ready to burn ours."

Prince Vasíli always spoke languidly, like an
actor repeating a stale part. Anna Pávlovna
Schérer on the contrary, despite her forty years,
overflowed with animation and impulsiveness.
To be an enthusiast had become her social
vocation and, sometimes even when she did not
feel like it, she became enthusiastic in order not
to disappoint the expectations of those who
knew her.

The subdued smile which, though it did not
suit her faded features, always played
round her lips expressed, as in a spoiled
child, a continual consciousness of her
charming defect, which she neither
wished, nor could, nor considered it
necessary, to correct.

In the midst of a conversation on political
matters Anna Pávlovna burst out:

"Oh, don't speak to me of Austria. Perhaps I
don't understand things, but Austria never has
wished, and does not wish, for war. She is
betraying us! Russia alone must save Europe.
Our gracious sovereign recognizes his high
vocation and will be true to it. That is the one
thing I have faith in! Our good and wonderful
sovereign has to perform the noblest role on
earth, and he is so virtuous and noble that God
will not forsake him. He will fulfill his vocation
and crush the hydra of revolution, which has
become more terrible than ever in the person of
this murderer and villain!

We alone must avenge the blood of the just
one.... Whom, I ask you, can we rely on?...
England with her commercial spirit will not and
cannot understand the Emperor Alexander's
loftiness of soul. She has refused to evacuate
Malta. She wanted to find, and still seeks, some
secret motive in our actions. What answer did
Novosíltsev get? None.
The English have not understood and cannot
understand the self- abnegation of our Emperor
who wants nothing for himself, but only desires
the good of mankind. And what have they
promised? Nothing! And what little they have
promised they will not perform!

Prussia has always declared that
Buonaparte is invincible, and that all Europe
is powerless before him.... And I don't
believe a word that Hardenburg says, or
Haugwitz either. This famous Prussian
neutrality is just a trap. I have faith only in
God and the lofty destiny of our adored
monarch. He will save Europe!"

She suddenly paused, smiling at her own
impetuosity.

"I think," said the prince with a smile, "that if you
had been sent instead of our dear
Wintzingerode you would have captured the
King of Prussia's consent by assault. You are so
eloquent. Will you give me a cup of tea?"

"In a moment. À propos," she added, becoming
calm again, "I am expecting two very interesting
men tonight, le Vicomte de Mortemart, who is
connected with the Montmorencys through the
Rohans, one of the best French families. He is
one of the genuine émigrés, the good ones.
And also the Abbé Morio. Do you know that
profound thinker? He has been received by the
Emperor. Had you heard?"

"I shall be delighted to meet them," said
the prince. "But tell me," he added with
studied carelessness as if it had only just
occurred to him, though the question he
was about to ask was the chief motive of
his visit, "is it true that the Dowager
Empress wants Baron Funke to be
appointed first secretary at Vienna? The
baron by all accounts is a poor creature."

Prince Vasíli wished to obtain this
post for his son, but others were
trying through the Dowager Empress
Márya Fëdorovna to secure it for the
baron.

Anna Pávlovna almost closed her eyes to
indicate that neither she nor anyone else had a
right to criticize what the Empress desired or
was pleased with.

"Baron Funke has been recommended to the
Dowager Empress by her sister," was all she
said, in a dry and mournful tone.

As she named the Empress, Anna
Pávlovna's face suddenly assumed an
expression of profound and sincere
devotion and respect mingled with
sadness, and this occurred every time she
mentioned her illustrious patroness. She
added that Her Majesty had deigned to
show Baron Funke beaucoup d'estime,
and again her face clouded over with
sadness.

ВОЙНА И МИР

Лев Толстой

КНИГА ПЕРВАЯ: 1805

ГЛАВА 1

— Ну что ж, князь, Генуя и Лукка — это
теперь не что иное, как поместья фамилии
Бонапарте. Нет, я вас предупреждаю, что
если вы мне не скажете, что у нас война,
если вы ещё позволяете себе защищать все
гадости, все ужасы этого Антихриста — а я
право, верю, что он Антихрист, — я вас
больше не знаю, вы уж не друг мой, вы уж не
_верный раб_ мой, как вы говорите! Ну,
здравствуйте, здравствуйте. Я вижу, что я
вас пугаю — садитесь и рассказывайте.

Это было в июле 1805 года, и говорила
известная Анна Павловна Шерер, фрейлина
и приближённая императрицы Марии
Фёдоровны. С этими словами она встретила
приехавшего первым на её вечер важного и
чиновного князя Василия Курагина. Анна
Павловна кашляла несколько дней; у неё
был грипп, как она говорила, — грипп было
тогда новое слово, употреблявшееся только
редкими людьми.

Все её приглашения без исключения,
написанные по-французски и разосланные
через скорохода в красной ливрее утром,
гласили следующее:

«Если у вас, граф (или князь), нет ничего
лучшего, что нужно делать, и если
перспектива провести вечер у бедной
больной не слишком вас пугает, то я буду
очень рада видеть вас сегодня между 7 и 10
часами. — Аннет Шерер».

— Боже, какой жестокий приступ! — отвечал
князь, нисколько не смутившись таким
приёмом, входя в гостиную в придворном,
шитом мундире, в чулках, башмаках и
звёздах, со светлым выражением плоского
лица. Он говорил на том изысканном
французском языке, на котором не только
говорили, но и думали наши деды, и с теми
тихими покровительственными интонациями,
которые свойственны состарившемуся в
свете и при дворе значительному человеку.
Он подошёл к Анне Павловне, поцеловал её
руку, подставив ей свою надушенную и
сияющую лысину, и покойно уселся на
диване.

— Прежде всего скажите, как ваше здоровье,
дорогой друг? Успокойте меня, — сказал он,
не изменяя голоса и тоном, в котором из-за
приличия и участия просвечивало
равнодушие и даже насмешка.

— Как можно быть здоровой, когда
нравственно страдаешь? Разве можно
оставаться спокойной в наше время, если
имеешь чувство? — сказала Анна Павловна.
— Вы у меня весь вечер, я надеюсь?

— А праздник английского посланника?
Нынче середа. Мне необходимо показаться
там, — сказал князь. — Дочь заедет за мной
и повезёт меня.

— Я думала, что нынешний праздник
отменили. Признаюсь, все эти праздники и
фейерверки становятся несносны.

— Ежели бы знали, что вы этого хотите,
праздник бы отменили, — сказал князь,
по привычке, как заведённые часы,
говоря вещи, которым он и не хотел,
чтобы верили.

— Не дразните! Ну, что же решили
по случаю депеши Новосильцева?
Вы всё знаете.

— Что можно сказать? — отвечал князь
холодным, скучающим тоном. — Что
решили? Решили, что Бонапарт сжёг свои
корабли, и я думаю, что мы готовы сжечь
свои.

Князь Василий говорил всегда лениво, как
актёр говорит роль старой пьесы. Анна
Павловна Шерер, напротив, несмотря на
свои сорок лет, была преисполнена
оживления и порывов. Быть энтузиасткой
сделалось её общественным положением, и
иногда, когда ей даже того не хотелось, она,
чтобы не обмануть ожиданий людей,
знавших её, делалась энтузиасткой.

Сдержанная улыбка, игравшая постоянно на
лице Анны Павловны, хотя и не шла к её
отжившим чертам, выражала, как у
избалованных детей, постоянное сознание
своего милого недостатка, от которого она не
хочет, не может и не находит нужным
исправляться.

В середине разговора о политических
действиях Анна Павловна разгорячилась:

— Ах, не говорите мне про Австрию! Я ничего
не понимаю, может быть, но Австрия никогда
не хотела и не хочет войны. Она предаёт
нас. Россия одна должна быть
спасительницей Европы. Наш благодетель
знает своё высокое призвание и будет верен
ему. Вот одно, во что я верю. Нашему
доброму и чудному государю предстоит
величайшая роль в мире, и он так
добродетелен и хорош, что Бог не оставит
его, и он исполнит своё призвание задавить
гидру революции, которая теперь ещё
ужаснее в лице этого убийцы и злодея!

Мы одни должны искупить кровь
праведника... На кого нам надеяться,
спрашиваю я вас?.. Англия с своим
коммерческим духом не поймёт и не может
понять всю высоту души императора
Александра. Она отказалась очистить
Мальту. Она хочет видеть, ищет тайную
причину в наших действиях. Что ответили
Новосильцеву?.. Ничего. Не поняли, не могут
понять самопожертвования нашего
императора, который ничего не хочет для
себя и всё хочет для блага мира. И что они
обещали? Ничего! И то, что обещали, не
исполнят!

Пруссия уже объявила, что Бонапарт
непобедим и что вся Европа ничего не может
против него... И я не верю ни единому слову
ни Гарденбергу, ни Гаугвицу. Cette fameuse
neutralité prussienne, ce n'est qu'un piège. Я
верю в одного Бога и в высокую судьбу
нашего милого императора. Он спасёт
Европу!..

Она вдруг остановилась с улыбкой насмешки
над своею горячностью.

— Я думаю, — сказал князь с улыбкой, — что
ежели вас послали вместо нашего милого
Винцингероде, вы бы взяли приступом
согласие прусского короля. Вы так
красноречивы. Вы дадите мне чаю?

— Сейчас. À propos, — прибавила она,
успокаиваясь, — нынче у меня будут два
очень интересных человека: виконт де
Мортемар — он связан с Монморанси чрез
Роганов, — одна из лучших фамилий
Франции. Это один из хороших эмигрантов,
из настоящих. И потом аббат Морио: вы
знаете этого глубокого человека? Он был
принят государем. Вы знаете?

— Я буду очень рад познакомиться с ними, —
сказал князь. — Но скажите, — прибавил он с
умышленной небрежностью, как будто ему
только что пришло это в голову, тогда как
вопрос, который он задавал, был главной
целью его посещения, — правда ли, что
вдовствующая императрица хочет назначить
барона Функе первым секретарём в Вену?
Барон, по-моему, жалкое создание.

Князь Василий хотел получить это место для
своего сына, но другие лица через
вдовствующую императрицу Марию
Фёдоровну старались достать его для
барона.

Анна Павловна почти закрыла глаза в знак
того, что ни она, ни кто другой не могут
судить про то, что угодно и что нравится
императрице.

— Барон Функе рекомендован вдовствующей
императрице её сестрой, — только и сказала
она сухим и скорбным голосом.

Как только Анна Павловна назвала
императрицу, лицо её вдруг приняло
выражение глубокой и искренней
преданности и уважения, соединённого с
грустью, — и это бывало всякий раз, как она
в разговоре упоминала о своей высокой
покровительнице. Она прибавила, что её
величество удостоила барона Функе
большим вниманием, и лицо её снова
омрачилось грустью.

1/13438