White nights, and other stories by Fyodor Dostoyevsky

White nights, and other stories

WHITE NIGHTS

AND OTHER STORIES BY

FYODOR DOSTOEVSKY

WHITE NIGHTS

a sentimental story from
the diary of a dreamer

FIRST NIGHT

It was a wonderful night, such a night as is
only possible when we are young, dear
reader. The sky was so starry, so bright
that, looking at it, one could not help
asking oneself whether ill-humoured and
capricious people could live under such a
sky. That is a youthful question too, dear
reader, very youthful, but may the Lord put
it more frequently into your heart!...
Speaking of capricious and ill-humoured
people, I cannot help recalling my moral
condition all that day. From early morning I
had been oppressed by a strange
despondency.

It suddenly seemed to me that I was lonely, that
every one was forsaking me and going away
from me. Of course, any one is entitled to ask
who "every one" was. For though I had been
living almost eight years in Petersburg I had
hardly an acquaintance. But what did I want with
acquaintances? I was acquainted with all
Petersburg as it was; that was why I felt as
though they were all deserting me when all
Petersburg packed up and went to its summer
villa. I felt afraid of being left alone, and for three
whole days I wandered about the town in
profound dejection, not knowing what to do with
myself.

Whether I walked in the Nevsky, went to the
Gardens or sauntered on the embankment,
there was not one face of those I had been
accustomed to meet at the same time and place
all the year. They, of course, do not know me,
but I know them. I know them intimately, I have
almost made a study of their faces, and am
delighted when they are gay, and downcast
when they are under a cloud. I have almost
struck up a friendship with one old man whom I
meet every blessed day, at the same hour in
Fontanka.

Such a grave, pensive countenance; he is
always whispering to himself and brandishing
his left arm, while in his right hand he holds a
long gnarled stick with a gold knob. He even
notices me and takes a warm interest in me. If I
happen not to be at a certain time in the same
spot in Fontanka, I am certain he feels
disappointed. That is how it is that we almost
bow to each other, especially when we are both
in good humour.

The other day, when we had not seen each
other for two days and met on the third, we
were actually touching our hats, but,
realizing in time, dropped our hands and
passed each other with a look of interest. I
know the houses too. As I walk along they
seem to run forward in the streets to look
out at me from every window, and almost to
say: "Good- morning! How do you do? I am
quite well, thank God, and I am to have a
new storey in May," or, "How are you? I am
being redecorated to- morrow;" or, "I was
almost burnt down and had such a fright,"
and so on.

I have my favourites among them,
some are dear friends; one of them
intends to be treated by the architect
this summer. I shall go every day on
purpose to see that the operation is
not a failure. God forbid! But I shall
never forget an incident with a very
pretty little house of a light pink
colour. It was such a charming little
brick house, it looked so hospitably
at me, and so proudly at its ungainly
neighbours, that my heart rejoiced
whenever I happened to pass it.

Suddenly last week I walked along the
street, and when I looked at my friend I
heard a plaintive, "They are painting me
yellow!" The villains! The barbarians! They
had spared nothing, neither columns, nor
cornices, and my poor little friend was as
yellow as a canary. It almost made me
bilious. And to this day I have not had the
courage to visit my poor disfigured friend,
painted the colour of the Celestial Empire.
So now you understand, reader, in what
sense I am acquainted with all Petersburg.

I have mentioned already that I had felt worried
for three whole days before I guessed the cause
of my uneasiness. And I felt ill at ease in the
street—this one had gone and that one had
gone, and what had become of the other?—and
at home I did not feel like myself either.
For two evenings I was puzzling my brains to
think what was amiss in my corner; why I felt so
uncomfortable in it. And in perplexity I scanned
my grimy green walls, my ceiling covered with a
spider's web, the growth of which Matrona has
so successfully encouraged.

I looked over all my furniture, examined every
chair, wondering whether the trouble lay there
(for if one chair is not standing in the same
position as it stood the day before, I am not
myself). I looked at the window, but it was all in
vain ... I was not a bit the better for it! I even
bethought me to send for Matrona, and was
giving her some fatherly admonitions in regard
to the spider's web and sluttishness in general;
but she simply stared at me in amazement and
went away without saying a word, so that the
spider's web is comfortably hanging in its place
to this day.

I only at last this morning realized what was
wrong. Aie! Why, they are giving me the slip and
making off to their summer villas! Forgive the
triviality of the expression, but I am in no mood
for fine language ...

for everything that had been in Petersburg
had gone or was going away for the
holidays; for every respectable gentleman
of dignified appearance who took a cab
was at once transformed, in my eyes, into
a respectable head of a household who
after his daily duties were over, was
making his way to the bosom of his family,
to the summer villa; for all the passers-by
had now quite a peculiar air which seemed
to say to every one they met: "We are only
here for the moment, gentlemen, and in
another two hours we shall be going off to
the summer villa." If a window opened
after delicate fingers, white as snow, had
tapped upon the pane, and the head of a
pretty girl was thrust out, calling to a
street-seller with pots of flowers—at once
on the spot I fancied that those flowers
were being bought not simply in order to
enjoy the flowers and the spring in stuffy
town lodgings, but because they would all
be very soon moving into the country and
could take the flowers with them.

What is more, I made such progress in my new
peculiar sort of investigation that I could
distinguish correctly from the mere air of each in
what summer villa he was living. The inhabitants
of Kamenny and Aptekarsky Islands or of the
Peterhof Road were marked by the studied
elegance of their manner, their fashionable
summer suits, and the fine carriages in which
they drove to town. Visitors to Pargolovo and
places further away impressed one at first sight
by their reasonable and dignified air; the tripper
to Krestovsky Island could be recognized by his
look of irrepressible gaiety.

If I chanced to meet a long procession of
waggoners walking lazily with the reins in their
hands beside waggons loaded with regular
mountains of furniture, tables, chairs, ottomans
and sofas and domestic utensils of all sorts,
frequently with a decrepit cook sitting on the top
of it all, guarding her master's property as
though it were the apple of her eye; or if I saw
boats heavily loaded with household goods
crawling along the Neva or Fontanka to the
Black River or the Islands—the waggons and
the boats were multiplied tenfold, a hundredfold,
in my eyes.

I fancied that everything was astir and moving,
everything was going in regular caravans to the
summer villas. It seemed as though Petersburg
threatened to become a wilderness, so that at
last I felt ashamed, mortified and sad that I had
nowhere to go for the holidays and no reason to
go away. I was ready to go away with every
waggon, to drive off with every gentleman of
respectable appearance who took a cab; but no
one—absolutely no one—invited me; it seemed
they had forgotten me, as though really I were a
stranger to them!

I took long walks, succeeding, as I usually did, in
quite forgetting where I was, when I suddenly
found myself at the city gates. Instantly I felt
lighthearted, and I passed the barrier and
walked between cultivated fields and meadows,
unconscious of fatigue, and feeling only all over
as though a burden were falling off my soul. All
the passers-by gave me such friendly looks that
they seemed almost greeting me, they all
seemed so pleased at something. They were all
smoking cigars, every one of them. And I felt
pleased as I never had before.

It was as though I had suddenly found myself in
Italy—so strong was the effect of nature upon a
half-sick townsman like me, almost stifling
between city walls. There is something
inexpressibly touching in nature round
Petersburg, when at the approach of spring she
puts forth all her might, all the powers bestowed
on her by Heaven, when she breaks into leaf,
decks herself out and spangles herself with
flowers....

Somehow I cannot help being reminded of a
frail, consumptive girl, at whom one sometimes
looks with compassion, sometimes with
sympathetic love, whom sometimes one simply
does not notice; though suddenly in one instant
she becomes, as though by chance, inexplicably
lovely and exquisite, and, impressed and
intoxicated, one cannot help asking oneself
what power made those sad, pensive eyes flash
with such fire?
What summoned the blood to those pale, wan
cheeks? What bathed with passion those soft
features? What set that bosom heaving?

What so suddenly called
strength, life and beauty into the
poor girl's face, making it gleam
with such a smile, kindle with
such bright, sparkling laughter?
You look round, you seek for
some one, you conjecture.... But
the moment passes, and next
day you meet, maybe, the same
pensive and preoccupied look
as before, the same pale face,
the same meek and timid
movements, and even signs of
remorse, traces of a mortal
anguish and regret for the
fleeting distraction....

And you grieve that the momentary beauty
has faded so soon never to return, that it
flashed upon you so treacherously, so
vainly, grieve because you had not even
time to love her.... And yet my night was
better than my day! This was how it
happened. I came back to the town very
late, and it had struck ten as I was going
towards my lodgings. My way lay along
the canal embankment, where at that hour
you never meet a soul. It is true that I live
in a very remote part of the town.

I walked along singing, for when I
am happy I am always humming to
myself like every happy man who
has no friend or acquaintance with
whom to share his joy. Suddenly I
had a most unexpected adventure.
Leaning on the canal railing stood a
woman with her elbows on the rail,
she was apparently looking with
great attention at the muddy water of
the canal. She was wearing a very
charming yellow hat and a jaunty
little black mantle. "She's a girl, and I
am sure she is dark," I thought.

She did not seem to hear my footsteps,
and did not even stir when I passed by
with bated breath and loudly throbbing
heart. "Strange," I thought; "she must be
deeply absorbed in something," and all at
once I stopped as though petrified. I heard
a muffled sob. Yes! I was not mistaken,
the girl was crying, and a minute later I
heard sob after sob. Good Heavens! My
heart sank. And timid as I was with
women, yet this was such a moment!...

I turned, took a step towards her, and should
certainly have pronounced the word "Madam!" if
I had not known that that exclamation has been
uttered a thousand times in every Russian
society novel. It was only that reflection stopped
me. But while I was seeking for a word, the girl
came to herself, looked round, started, cast
down her eyes and slipped by me along the
embankment. I at once followed her; but she,
divining this, left the embankment, crossed the
road and walked along the pavement. I dared
not cross the street after her. My heart was
fluttering like a captured bird.

All at once a chance came to my aid. Along the
same side of the pavement there suddenly
came into sight, not far from the girl, a
gentleman in evening dress, of dignified years,
though by no means of dignified carriage; he
was staggering and cautiously leaning against
the wall. The girl flew straight as an arrow, with
the timid haste one sees in all girls who do not
want any one to volunteer to accompany them
home at night, and no doubt the staggering
gentleman would not have pursued her, if my
good luck had not prompted him.

Suddenly, without a word to any one, the
gentleman set off and flew full speed in pursuit
of my unknown lady. She was racing like the
wind, but the staggering gentleman was
overtaking—overtook her. The girl uttered a
shriek, and ... I bless my luck for the excellent
knotted stick, which happened on that occasion
to be in my right hand.

БЕЛЫЕ НОЧИ

И ДРУГИЕ РАССКАЗЫ

ФЁДОРА ДОСТОЕВСКОГО

БЕЛЫЕ НОЧИ

сентиментальный роман (Из воспоминаний
мечтателя)

НОЧЬ ПЕРВАЯ

Это была чудная ночь, такая ночь, которая
разве только и может быть тогда, когда мы
молоды, любезный читатель. Небо было
такое звёздное, такое светлое небо, что,
взглянув на него, невольно нужно было
спросить себя: неужели же могут жить под
таким небом разные сердитые и капризные
люди? Это тоже молодой вопрос, любезный
читатель, очень молодой, но пошли его вам
господь бог почаще!.. Говоря о капризных и
разных сердитых людях, я не могу не
припомнить моего нравственного состояния в
течение всего этого дня. С самого утра меня
стала мучить какая-то странная тоска.

Мне вдруг показалось, что меня, одинокого,
все покидают и что все от меня отступаются.
Оно, конечно, всякий вправе спросить: кто же
это «все»? потому что вот уже восемь лет я
живу в Петербурге и не умел завести почти
ни одного знакомства. Но на что мне
знакомства? Я и без того знаком со всем
Петербургом; вот почему мне и показалось,
что все меня покидают, когда весь Петербург
вдруг поднялся и уехал на дачу. Мне стало
страшно оставаться одному, и я целых три
дня бродил по городу в глубокой тоске,
решительно не понимая, что со мной
делается.

Пойду ли на Невский, пойду ли в сад,
побреду ли по набережной — ни одного
лица из тех, кого привык встречать в
известных местах в известный час
целый год. Они, конечно, не знают
меня, но я-то их знаю. Я их знаю
коротко, я почти изучил их физиономии,
— и любуюсь ими, когда они веселы, и
киснею, когда они задумываются. Я
почти свёл дружбу с одним старичком,
которого встречаю каждый божий день,
в известный час, на Фонтанке.

Такая серьёзная, задумчивая физиономия;
он всё шепчет под нос и помахивает левой
рукой, а в правой держит длинную суковатую
трость с золотым набалдашником. Он даже
замечает меня и принимает во мне тёплое
участие. Если б я случайно не был в
известный час на Фонтанке, я уверен, он бы
затосковал. Вот отчего мы иногда почти
киваем друг другу головой, особенно когда
оба в хорошем расположении духа.

Намедни, когда мы не видались целых два
дня и на третий встретились, мы уже было
схватились за поля наших шляп, но,
одумавшись вовремя, опустили руки и
прошли мимо, с немым участием один к
другому. Знаю я и дома. Когда я иду, каждый
как будто забегает вперёд меня на улице,
выглядывает на меня из всех окон и чуть не
говорит: «Здравствуйте; каково здоровье?
слава богу, здоров, а мне вот в мае прибавят
этаж». Или: «Как ваше здоровье? а меня
завтра на переделку». Или: «Я было чуть не
сгорел и натерпелся страху», и прочее, и
прочее.

Есть у меня любимцы, есть близкие
приятели; один из них — тот, что думает
нынешним летом полечиться у архитектора.
Нарочно буду заходить каждый день, чтоб ни
в каком случае не пропустить операции.
Боже! Но никогда не забуду я истории с
одним прехорошеньким светло-розовым
домиком. Это был такой миленький
каменный домик, так приветливо смотрел он
на меня, так горделиво смотрел на своих
неуклюжих соседей, что моё сердце
радовалось, когда мне случалось проходить
мимо.

Вдруг, на прошлой неделе, я прохожу по
улице и, смотрю на приятеля, — слышу
жалобный вопль: «А меня красят в жёлтую
краску!» Злодеи! Варвары! Они не пощадили
ни колонн, ни карнизов, и приятель мой
пожелтел, как канарейка. У меня жёлчь
разлилась. До сих пор не в состоянии я
встретиться с моим бедным
обезображенным приятелем, которого
раскрасили под цвет Небесной империи. Вот
вы теперь поймёте, читатель, в каком
смысле я знаком со всем Петербургом.

Я уже сказал, что целых три дня меня мучило
беспокойство, прежде чем я догадался о
причине его. На улице было мне плохо (того
нет, другой уехал, куда-то девался третий),
— дома тоже было мне нехорошо. Два
вечера я бился, стараясь понять, чего мне
недостаёт в моём углу, почему мне так
неловко было в нём. И в смущении
оглядывал я свои зелёные закопчёные
стены, потолок, завешанный паутиной,
которую с большим успехом разводила
Матрёна.

Осматривал всю мою мебель, оглядывал
каждый стул, думая, не тут ли таится
причина (потому что коли стоит у меня
стул не на вчерашнем месте, так я уж и не
тот). Смотрел на окно — и всё было
напрасно... нисколько не было мне легче!
Вздумал было я даже призвать Матрёну и
сделать ей отеческое внушение насчёт
паутины и неряшества вообще; но та
только с удивлением на меня посмотрела
и пошла прочь, не сказав ни слова, так что
паутина до сих пор благополучно висит на
своём месте.

Только сегодня поутру я наконец
догадался, в чём дело. Эге! да они
бегут от меня на дачу! Извините за
тривиальность выражения, но мне
теперь не до высокого слога...

потому что всё, что только было в
Петербурге, уехало или уезжало на дачу;
потому что каждый солидный и почтенный
господин, бравший извозчика, в моих глазах
тотчас же превращался в солидного отца
семейства, который после обычных
служебных занятий тотчас же налегке ехал
на дачу, в недра семейства; потому что у
всех прохожих был теперь такой особенный
вид, говоривший каждому встречному, что
они, все эти люди, не здешние, а дачники,
что они так, только заехали в Петербург на
минутку по своим делам и что сейчас уедут
назад на дачу. Если где-нибудь отворялось
окно, и из него высовывалась
прехорошенькая головка, с белыми
снеговыми пальчиками, постукивавшими в
оконное стекло, и кликала разносчика с
цветами, — то я тут же, на месте, воображал,
что эти цветы покупаются не для того только,
чтоб любоваться весной и цветами в душных
городских комнатах, а что на даче уж очень
скоро будет всё это, и можно будет взять с
собой.

Я так успел в своём новом особенном
открытии, что уже верно определял по
одному виду, на какой даче кто живёт.
Обитатели Каменного и Аптекарского
островов или Петергофской дороги
отличались изученным изяществом приёмов,
щегольскими летними костюмами и
прекрасными экипажами, в которых
приезжали в город. Жители Парголова и
мест подальше внушали с первого взгляда
своим благоразумием и солидностью;
посетитель Крестовского острова отличался
невозмутимо весёлым видом.

Попадался ли мне длинный обоз
ломовых, которые шли шагом, лениво
помахивая вожжами, везли горы
мебели — столы, кресла, диваны и
прочие домашние припасы — нередко с
восседавшей на самом верху кухаркой,
зорко берёгшей господское добро как
зеницу ока; или плыли по Неве или
Фонтанке тяжело нагружённые барки
домашнею утварью к Чёрной речке или
Островам, — ломовики и барки
удесятерялись, усотерялись в глазах
моих.

Мне казалось, что всё пустилось в путь и в
дорогу, что всё потянулось целыми
обозами на дачу; казалось, что вот-вот
весь Петербург грозит обратиться в
пустыню; вот почему мне стало так
стыдно, так грустно, что некуда и незачем
ехать на дачу. Я готов был ехать с каждым
ломовиком, уезжать с каждым солидным
господином, бравшим извозчика; но никто,
решительно никто не пригласил меня, —
как будто забыли меня, как будто я в
самом деле был им чужой!

Я ходил долго и много, и как умел уже
позабыть, по обыкновению своему, о том,
где нахожусь, как вдруг очутился у
заставы. Вдруг мне стало весело; я
переступил за шлагбаум, пошёл между
засеянными полями и лугами, не слышал
усталости, но чувствовал всем телом, что
какое-то бремя спадает с души. Все
проезжающие смотрели на меня так
дружески, что чуть не кланялись; все были
так рады чему-то, все до одного курили
сигары. Я был рад, как никогда.

Точно я попал в Италию, — так сильна
была природа на больного горожанина,
чуть не задохшегося в городских
стенах. Есть что-то неизъяснимо
трогательное в нашей петербургской
природе, когда она, с наступлением
весны, вдруг выкажет всю мощь свою,
все дарованные ей небом силы,
опушится, разрядится, упестрится
цветами...

Она мне отчего-то напоминает ту
девушку, чахлую и хворую, на которую
вы смотрите иногда с сожалением,
иногда с какою-то сострадательною
любовью, иногда же просто не
замечаете её, — и вдруг, в какое-то
мгновенье, нечаянно, она делается
отчего-то неизъяснимо, чудно
прекрасна, и вы поражены, восхищены,
и потом снова невольно спрашиваете
себя: какая сила заставила блистать
таким огнём эти задумчивые грустные
глаза?

Что вызвало кровь на эти бледные,
похудевшие щёки? Что облило страстью эти
нежные черты лица? Отчего так вздымается
эта грудь? Что так внезапно вызвало силу,
жизнь и красоту на лице бедной девушки,
заставило его блистать такою улыбкой,
ожило таким блестящим, искрометным
смехом? Вы смотрите кругом, вы ищете
кого-то, вы догадываетесь... Но мгновенье
проходит, и завтра, может быть, вы
встретите опять ту же задумчивую и
рассеянную взгляд, как прежде, то же
бледное лицо, те же покорные и робкие
движения и даже раскаяние, даже следы
какой-то мертвящей тоски и досады за
минутное увлечение...

И жалко вам, что так быстро, так
безвозвратно увяла мгновенная красота, что
так обманчиво и напрасно блеснула она, —
жалко потому, что даже полюбить её вам не
успелось... А всё-таки ночь моя была лучше
дня! Вот как это случилось. Я воротился в
город очень поздно, и уже пробило десять
часов, как я подходил к своей квартире.
Дорога моя шла по набережной канала, на
которой в этот час не встретишь живой души.
Правда, я живу в очень отдалённой части
города.

Я шёл и пел, потому что когда я счастлив, я
непременно мурлычу что-нибудь про себя,
как и всякий счастливый человек, у которого
нет ни друга, ни доброго знакомого и
которому не с кем поделиться радостью в
радостную минуту. Вдруг со мной
приключилось самое неожиданное
приключение. На перилах канала,
облокотившись на них, стояла женщина; она,
казалось, с большим вниманием смотрела на
мутную воду канала. На ней была надета
прехорошенькая жёлтая шляпка и кокетливая
чёрная мантилья. «Это девушка, и наверно
брюнетка», — подумал я.

Она, кажется, не слышала шагов моих, даже
не пошевелилась, когда я с замиранием
сердца прошёл мимо. «Странно, — подумал
я, — она должна быть о чём-нибудь очень
задумана». И вдруг я остановился как
вкопанный. Я услышал глухое рыдание. Да! я
не ошибся, — девушка плакала, и через
минуту ещё и ещё всхлипыванье. Боже мой!
Сердце у меня сжалось. И как ни робок я был
перед женщинами, но ведь это была такая
минута!...

Я воротился, шагнул к ней и непременно бы
произнёс: «Сударыня!» — если б не знал, что
это восклицание было уже тысячу раз
произносимо во всех русских светских
романах. Одно это и останавливало меня. Но
пока я искал слово, девушка опомнилась,
оглянулась, спохватилась, потупила глазки и
скользнула мимо меня по набережной. Я
тотчас пошёл за ней; но она, догадавшись об
этом, оставила набережную, перешла через
улицу и пошла по тротуару. Я не смел
перейти улицу. Сердце моё трепетало, как у
пойманной птички.

Вдруг счастливый случай пришёл мне
на помощь. На том же тротуаре вдруг,
невдалеке от незнакомки, появился
господин во фраке, солидных лет, но
ничуть не солидной походки; он
шатался и тщательно придерживался
стенки. Девушка же шла прямо и скоро,
как обыкновенно ходят все барышни,
которые не хотят, чтоб их провожали, —
и, конечно, шатающийся господин не
угнался бы за нею, если б моя удача не
навела его на неё.

Вдруг, ни слова не говоря, пустился
господин скорым шагом вслед за моей
незнакомкой. Она бежала что было сил,
но шатающийся господин всё настигал,
настиг... Девушка вскрикнула — и...
благодарю тебя, судьба, за отличную
суковатую палку, которая случилась в
то время в моей правой руке!

1/1308