БЕЛЫЕ НОЧИ
И ДРУГИЕ РАССКАЗЫ
ФЁДОРА ДОСТОЕВСКОГО
БЕЛЫЕ НОЧИ
сентиментальный роман (Из воспоминаний
мечтателя)
НОЧЬ ПЕРВАЯ
Это была чудная ночь, такая ночь, которая
разве только и может быть тогда, когда мы
молоды, любезный читатель. Небо было
такое звёздное, такое светлое небо, что,
взглянув на него, невольно нужно было
спросить себя: неужели же могут жить под
таким небом разные сердитые и капризные
люди? Это тоже молодой вопрос, любезный
читатель, очень молодой, но пошли его вам
господь бог почаще!.. Говоря о капризных и
разных сердитых людях, я не могу не
припомнить моего нравственного состояния в
течение всего этого дня. С самого утра меня
стала мучить какая-то странная тоска.
Мне вдруг показалось, что меня, одинокого,
все покидают и что все от меня отступаются.
Оно, конечно, всякий вправе спросить: кто же
это «все»? потому что вот уже восемь лет я
живу в Петербурге и не умел завести почти
ни одного знакомства. Но на что мне
знакомства? Я и без того знаком со всем
Петербургом; вот почему мне и показалось,
что все меня покидают, когда весь Петербург
вдруг поднялся и уехал на дачу. Мне стало
страшно оставаться одному, и я целых три
дня бродил по городу в глубокой тоске,
решительно не понимая, что со мной
делается.
Пойду ли на Невский, пойду ли в сад,
побреду ли по набережной — ни одного
лица из тех, кого привык встречать в
известных местах в известный час
целый год. Они, конечно, не знают
меня, но я-то их знаю. Я их знаю
коротко, я почти изучил их физиономии,
— и любуюсь ими, когда они веселы, и
киснею, когда они задумываются. Я
почти свёл дружбу с одним старичком,
которого встречаю каждый божий день,
в известный час, на Фонтанке.
Такая серьёзная, задумчивая физиономия;
он всё шепчет под нос и помахивает левой
рукой, а в правой держит длинную суковатую
трость с золотым набалдашником. Он даже
замечает меня и принимает во мне тёплое
участие. Если б я случайно не был в
известный час на Фонтанке, я уверен, он бы
затосковал. Вот отчего мы иногда почти
киваем друг другу головой, особенно когда
оба в хорошем расположении духа.
Намедни, когда мы не видались целых два
дня и на третий встретились, мы уже было
схватились за поля наших шляп, но,
одумавшись вовремя, опустили руки и
прошли мимо, с немым участием один к
другому. Знаю я и дома. Когда я иду, каждый
как будто забегает вперёд меня на улице,
выглядывает на меня из всех окон и чуть не
говорит: «Здравствуйте; каково здоровье?
слава богу, здоров, а мне вот в мае прибавят
этаж». Или: «Как ваше здоровье? а меня
завтра на переделку». Или: «Я было чуть не
сгорел и натерпелся страху», и прочее, и
прочее.
Есть у меня любимцы, есть близкие
приятели; один из них — тот, что думает
нынешним летом полечиться у архитектора.
Нарочно буду заходить каждый день, чтоб ни
в каком случае не пропустить операции.
Боже! Но никогда не забуду я истории с
одним прехорошеньким светло-розовым
домиком. Это был такой миленький
каменный домик, так приветливо смотрел он
на меня, так горделиво смотрел на своих
неуклюжих соседей, что моё сердце
радовалось, когда мне случалось проходить
мимо.
Вдруг, на прошлой неделе, я прохожу по
улице и, смотрю на приятеля, — слышу
жалобный вопль: «А меня красят в жёлтую
краску!» Злодеи! Варвары! Они не пощадили
ни колонн, ни карнизов, и приятель мой
пожелтел, как канарейка. У меня жёлчь
разлилась. До сих пор не в состоянии я
встретиться с моим бедным
обезображенным приятелем, которого
раскрасили под цвет Небесной империи. Вот
вы теперь поймёте, читатель, в каком
смысле я знаком со всем Петербургом.
Я уже сказал, что целых три дня меня мучило
беспокойство, прежде чем я догадался о
причине его. На улице было мне плохо (того
нет, другой уехал, куда-то девался третий),
— дома тоже было мне нехорошо. Два
вечера я бился, стараясь понять, чего мне
недостаёт в моём углу, почему мне так
неловко было в нём. И в смущении
оглядывал я свои зелёные закопчёные
стены, потолок, завешанный паутиной,
которую с большим успехом разводила
Матрёна.
Осматривал всю мою мебель, оглядывал
каждый стул, думая, не тут ли таится
причина (потому что коли стоит у меня
стул не на вчерашнем месте, так я уж и не
тот). Смотрел на окно — и всё было
напрасно... нисколько не было мне легче!
Вздумал было я даже призвать Матрёну и
сделать ей отеческое внушение насчёт
паутины и неряшества вообще; но та
только с удивлением на меня посмотрела
и пошла прочь, не сказав ни слова, так что
паутина до сих пор благополучно висит на
своём месте.
Только сегодня поутру я наконец
догадался, в чём дело. Эге! да они
бегут от меня на дачу! Извините за
тривиальность выражения, но мне
теперь не до высокого слога...
потому что всё, что только было в
Петербурге, уехало или уезжало на дачу;
потому что каждый солидный и почтенный
господин, бравший извозчика, в моих глазах
тотчас же превращался в солидного отца
семейства, который после обычных
служебных занятий тотчас же налегке ехал
на дачу, в недра семейства; потому что у
всех прохожих был теперь такой особенный
вид, говоривший каждому встречному, что
они, все эти люди, не здешние, а дачники,
что они так, только заехали в Петербург на
минутку по своим делам и что сейчас уедут
назад на дачу. Если где-нибудь отворялось
окно, и из него высовывалась
прехорошенькая головка, с белыми
снеговыми пальчиками, постукивавшими в
оконное стекло, и кликала разносчика с
цветами, — то я тут же, на месте, воображал,
что эти цветы покупаются не для того только,
чтоб любоваться весной и цветами в душных
городских комнатах, а что на даче уж очень
скоро будет всё это, и можно будет взять с
собой.
Я так успел в своём новом особенном
открытии, что уже верно определял по
одному виду, на какой даче кто живёт.
Обитатели Каменного и Аптекарского
островов или Петергофской дороги
отличались изученным изяществом приёмов,
щегольскими летними костюмами и
прекрасными экипажами, в которых
приезжали в город. Жители Парголова и
мест подальше внушали с первого взгляда
своим благоразумием и солидностью;
посетитель Крестовского острова отличался
невозмутимо весёлым видом.
Попадался ли мне длинный обоз
ломовых, которые шли шагом, лениво
помахивая вожжами, везли горы
мебели — столы, кресла, диваны и
прочие домашние припасы — нередко с
восседавшей на самом верху кухаркой,
зорко берёгшей господское добро как
зеницу ока; или плыли по Неве или
Фонтанке тяжело нагружённые барки
домашнею утварью к Чёрной речке или
Островам, — ломовики и барки
удесятерялись, усотерялись в глазах
моих.
Мне казалось, что всё пустилось в путь и в
дорогу, что всё потянулось целыми
обозами на дачу; казалось, что вот-вот
весь Петербург грозит обратиться в
пустыню; вот почему мне стало так
стыдно, так грустно, что некуда и незачем
ехать на дачу. Я готов был ехать с каждым
ломовиком, уезжать с каждым солидным
господином, бравшим извозчика; но никто,
решительно никто не пригласил меня, —
как будто забыли меня, как будто я в
самом деле был им чужой!
Я ходил долго и много, и как умел уже
позабыть, по обыкновению своему, о том,
где нахожусь, как вдруг очутился у
заставы. Вдруг мне стало весело; я
переступил за шлагбаум, пошёл между
засеянными полями и лугами, не слышал
усталости, но чувствовал всем телом, что
какое-то бремя спадает с души. Все
проезжающие смотрели на меня так
дружески, что чуть не кланялись; все были
так рады чему-то, все до одного курили
сигары. Я был рад, как никогда.
Точно я попал в Италию, — так сильна
была природа на больного горожанина,
чуть не задохшегося в городских
стенах. Есть что-то неизъяснимо
трогательное в нашей петербургской
природе, когда она, с наступлением
весны, вдруг выкажет всю мощь свою,
все дарованные ей небом силы,
опушится, разрядится, упестрится
цветами...
Она мне отчего-то напоминает ту
девушку, чахлую и хворую, на которую
вы смотрите иногда с сожалением,
иногда с какою-то сострадательною
любовью, иногда же просто не
замечаете её, — и вдруг, в какое-то
мгновенье, нечаянно, она делается
отчего-то неизъяснимо, чудно
прекрасна, и вы поражены, восхищены,
и потом снова невольно спрашиваете
себя: какая сила заставила блистать
таким огнём эти задумчивые грустные
глаза?
Что вызвало кровь на эти бледные,
похудевшие щёки? Что облило страстью эти
нежные черты лица? Отчего так вздымается
эта грудь? Что так внезапно вызвало силу,
жизнь и красоту на лице бедной девушки,
заставило его блистать такою улыбкой,
ожило таким блестящим, искрометным
смехом? Вы смотрите кругом, вы ищете
кого-то, вы догадываетесь... Но мгновенье
проходит, и завтра, может быть, вы
встретите опять ту же задумчивую и
рассеянную взгляд, как прежде, то же
бледное лицо, те же покорные и робкие
движения и даже раскаяние, даже следы
какой-то мертвящей тоски и досады за
минутное увлечение...
И жалко вам, что так быстро, так
безвозвратно увяла мгновенная красота, что
так обманчиво и напрасно блеснула она, —
жалко потому, что даже полюбить её вам не
успелось... А всё-таки ночь моя была лучше
дня! Вот как это случилось. Я воротился в
город очень поздно, и уже пробило десять
часов, как я подходил к своей квартире.
Дорога моя шла по набережной канала, на
которой в этот час не встретишь живой души.
Правда, я живу в очень отдалённой части
города.
Я шёл и пел, потому что когда я счастлив, я
непременно мурлычу что-нибудь про себя,
как и всякий счастливый человек, у которого
нет ни друга, ни доброго знакомого и
которому не с кем поделиться радостью в
радостную минуту. Вдруг со мной
приключилось самое неожиданное
приключение. На перилах канала,
облокотившись на них, стояла женщина; она,
казалось, с большим вниманием смотрела на
мутную воду канала. На ней была надета
прехорошенькая жёлтая шляпка и кокетливая
чёрная мантилья. «Это девушка, и наверно
брюнетка», — подумал я.
Она, кажется, не слышала шагов моих, даже
не пошевелилась, когда я с замиранием
сердца прошёл мимо. «Странно, — подумал
я, — она должна быть о чём-нибудь очень
задумана». И вдруг я остановился как
вкопанный. Я услышал глухое рыдание. Да! я
не ошибся, — девушка плакала, и через
минуту ещё и ещё всхлипыванье. Боже мой!
Сердце у меня сжалось. И как ни робок я был
перед женщинами, но ведь это была такая
минута!...
Я воротился, шагнул к ней и непременно бы
произнёс: «Сударыня!» — если б не знал, что
это восклицание было уже тысячу раз
произносимо во всех русских светских
романах. Одно это и останавливало меня. Но
пока я искал слово, девушка опомнилась,
оглянулась, спохватилась, потупила глазки и
скользнула мимо меня по набережной. Я
тотчас пошёл за ней; но она, догадавшись об
этом, оставила набережную, перешла через
улицу и пошла по тротуару. Я не смел
перейти улицу. Сердце моё трепетало, как у
пойманной птички.
Вдруг счастливый случай пришёл мне
на помощь. На том же тротуаре вдруг,
невдалеке от незнакомки, появился
господин во фраке, солидных лет, но
ничуть не солидной походки; он
шатался и тщательно придерживался
стенки. Девушка же шла прямо и скоро,
как обыкновенно ходят все барышни,
которые не хотят, чтоб их провожали, —
и, конечно, шатающийся господин не
угнался бы за нею, если б моя удача не
навела его на неё.
Вдруг, ни слова не говоря, пустился
господин скорым шагом вслед за моей
незнакомкой. Она бежала что было сил,
но шатающийся господин всё настигал,
настиг... Девушка вскрикнула — и...
благодарю тебя, судьба, за отличную
суковатую палку, которая случилась в
то время в моей правой руке!