МОЯ ЖИЗНЬ, ТОМ 2 (ИЗ 2)
Рихард Вагнер
ЧАСТЬ 3
1850–1861. МИННЕ посчастливилось найти
квартиру вблизи Цюриха, вполне
отвечавшую тем пожеланиям, которые я так
настойчиво высказывал перед отъездом.
Дом находился в приходе Энге, примерно в
четверти часа ходьбы от города, на
возвышенности с видом на озеро, и
представлял собой старомодный постоялый
двор под названием «Абендштерн»,
принадлежавший некоей фрау Хирель —
приятной пожилой даме. Второй этаж,
совершенно изолированный и весьма тихий,
предлагал нам скромное, но достаточное
жильё за умеренную плату. Я прибыл ранним
утром и застал Минну ещё в постели.
Она хотела знать, не вернулся ли я лишь из
жалости; но мне быстро удалось добиться от
неё обещания никогда больше не
возвращаться к тому, что произошло. Вскоре
она вполне пришла в себя и принялась
показывать мне, как она успела обустроить
комнаты. Наше положение на протяжении
нескольких лет становилось всё более
сносным, невзирая на то что в это время
снова возникали различные трудности, а
наше домашнее счастье казалось
относительно надёжным. И всё же мне никак
не удавалось совладать с беспокойным
влечением уклоняться от всего того, что
принято считать обычным.
Наши два любимца — Пепс и Папо — во
многом способствовали тому, чтобы жильё
казалось домашним уютным; оба были очень
привязаны ко мне и порой даже слишком
навязчиво выражали свою нежность. Пепс
неизменно лежал у меня за спиной в кресле,
пока я работал, а Папо, тщетно несколько
раз прокричав «Рихард», нередко влетал ко
мне в кабинет, если я слишком долго не
появлялся в гостиной. Тогда он усаживался
на мой письменный стол и энергично
перетасовывал бумаги и перья.
Он был так хорошо выучен, что никогда не
издавал обычного птичьего крика, а выражал
свои чувства исключительно речью или
пением. Едва заслышав мои шаги на
лестнице, он начинал насвистывать
какую-нибудь мелодию — например,
торжественный марш из финала Симфонии
до минор, начало Восьмой симфонии фа
мажор или даже звонкий отрывок из
увертюры к «Риенци». Пепс же, наш
маленький пёс, напротив, был существом
крайне чувствительным и нервным.
Друзья привыкли называть его «капризным
Пепсом», и бывали времена, когда даже
самое ласковое обращение с ним вызывало
у него приступы воя и рыданий. Эти два
любимца, конечно, очень способствовали
взаимопониманию между мной и моей женой.
К сожалению, существовал один постоянный
источник ссор — поведение жены по
отношению к бедной Наталии. До самой
своей смерти она постыдно скрывала от
девушки, что является её матерью.
Наталия поэтому всегда полагала, что она
сестра Минны, и потому не могла понять,
почему не должна пользоваться теми же
правами, что и моя жена, которая всегда
обращалась с ней властно, как строгая мать,
и считала себя вправе жаловаться на
поведение Наталии. По всей видимости, та
была крайне запущена и избалована именно
в переломном возрасте и лишена
какого-либо надлежащего воспитания. Она
была невысока ростом и склонна к полноте,
манеры её были неловки, а суждения
ограниченны.
Вспыльчивость Минны и её постоянные
насмешки делали девушку, от природы
весьма добродушную, упрямой и злобной,
так что поведение «сестёр» нередко
порождало самые отвратительные сцены в
нашем тихом доме. Я, однако, никогда не
терял терпения при этих столкновениях,
оставаясь совершенно безучастным ко
всему, что творилось вокруг меня. Приезд
моего молодого друга Карла был приятным
разнообразием в нашем маленьком
хозяйстве. Он занял крошечную мансарду
над нашими комнатами и делил с нами
трапезы. Иногда он сопровождал меня на
прогулках и поначалу, казалось, был вполне
доволен.
Но вскоре я заметил в нём нараставшее
беспокойство. По неприятным сценам, снова
ставшим повседневным явлением в нашей
супружеской жизни, он не замедлил
распознать, где именно жмёт башмак,
который я по его просьбе добродушно надел
снова. Однако когда я однажды напомнил
ему, что, возвращаясь в Цюрих, имел в виду
иные цели, помимо тоски по тихой домашней
жизни, он промолчал. Но я видел, что было и
другое, особое основание для его
беспокойства: он стал приходить к обеду с
опозданием, да и тогда не имел аппетита.
Поначалу это меня тревожило — я опасался,
что ему пришлась не по вкусу наша простая
еда, — но вскоре обнаружил, что мой
молодой друг так страстно пристрастился к
сладкому, что я стал опасаться, как бы он в
конце концов не подорвал своё здоровье,
поглощая огромное количество кондитерских
изделий. Мои замечания, по-видимому, его
раздражали; его отлучки из дома участились,
и я решил, что, вероятно, маленькая комната
не даёт ему нужного уюта, а потому не стал
возражать, когда он съехал от нас и снял
комнату в городе.
Поскольку его беспокойство, казалось, всё
возрастало и он отнюдь не выглядел
счастливым в Цюрихе, я был рад предложить
ему небольшую перемену и уговорил его
поехать отдохнуть в Веймар, где в конце
августа должна была состояться первая
постановка «Лоэнгрина». Примерно в то же
время я уговорил Минну вместе со мной
впервые взойти на Риги — подвиг, который
мы оба совершили весьма энергично
пешком. Меня очень огорчило то, что в этот
раз я обнаружил у жены признаки болезни
сердца, которая продолжала развиваться в
дальнейшем.
Вечер 28 августа, когда в Веймаре шла
первая постановка «Лоэнгрина», мы провели
в Люцерне, в гостинице «Швейцарский
лебедь», следя за стрелками часов и
отмечая примерное время начала, развития
и окончания спектакля. Я всегда испытывал
нечто вроде угнетённости, неловкости и
тоски, стараясь провести несколько приятных
часов в обществе жены. Полученные
сведения о той первой постановке не дали
мне ни ясного, ни обнадёживающего о ней
впечатления.
Карл Риттер вскоре вернулся в Цюрих и
рассказал мне о недостатках постановки и о
неудачном выборе певца на главную партию,
заметив, однако, что в целом всё прошло
довольно сносно. Наиболее ободрительными
были письма, присланные мне Листом. Он,
казалось, не считал нужным упоминать о
недостаточности имевшихся в его
распоряжении средств для столь смелого
предприятия, предпочитая останавливаться
на сочувственном духе, царившем в труппе, и
на впечатлении, произведённом на
влиятельных лиц, которых он пригласил
присутствовать.
Хотя всё, связанное с этим важным
начинанием, в конечном счёте приняло
благоприятный оборот, непосредственное
воздействие на моё тогдашнее положение
оказалось весьма незначительным. Меня
больше занимало будущее молодого друга,
которого мне доверили, нежели что-либо
другое. Во время своего пребывания в
Веймаре он навещал семью в Дрездене, а по
возвращении выразил горячее желание
стать музыкантом и, возможно, занять место
музыкального директора в каком-нибудь
театре. Мне ещё не представлялось случая
оценить его дарования в этой области.
Он всегда отказывался играть на
фортепиано в моём присутствии, но я видел
его сочинение на основе собственного
аллитерационного стихотворения
«Валькирия» — оно было довольно неловко
скроено, однако поразило меня точным и
умелым соблюдением правил композиции.
Он доказал, что достоин своего учителя —
Роберта Шумана, который давно говорил
мне, что Карл обладает выдающимися
музыкальными способностями и что он не
помнит другого ученика, наделённого столь
же тонким слухом и такой лёгкостью
усвоения.
Поэтому у меня не было оснований
отговаривать молодого человека от
уверенности в своём призвании к
дирижёрской карьере. Поскольку
приближался зимний сезон, я попросил
директора театра сообщить мне адрес
господина Крамера, приглашённого на этот
сезон, и узнал, что тот всё ещё служит в
Винтертуре. Зульцер, всегда готовый помочь
и дать совет, устроил встречу с господином
Крамером за обедом в «Вильден Манн» в
Винтертуре.
На этой встрече по моей рекомендации было
решено, что Карл Риттер будет назначен
музыкальным директором театра на
предстоящий зимний сезон, начиная с
октября, причём вознаграждение, которое
ему предстояло получать, было поистине
весьма достойным. Поскольку мой протеже
был заведомо новичком, мне пришлось
поручиться за его способности, взяв на себя
обязательство исполнять его обязанности в
случае каких-либо осложнений в театре по
причине его некомпетентности. Карл,
казалось, был в восторге.
Когда приблизился октябрь и было
объявлено об открытии театра «при
исключительных художественных условиях»,
я счёл нужным выяснить взгляды Карла. В
качестве дебюта я избрал «Вольного
стрелка», чтобы он начал карьеру с хорошо
известной оперы. Карл ни на миг не
сомневался, что справится со столь
несложной партитурой, но когда ему
пришлось преодолеть свою сдержанность и
сыграть передо мной на фортепиано — я
хотел пройти с ним всю оперу целиком, — я
был поражён, обнаружив, что он не имеет ни
малейшего представления об
аккомпанементе.
Он играл фортепианное переложение с
характерной небрежностью любителя,
который не придаёт значения тому, что
неверной аппликатурой растягивает такт. Он
не имел ни малейшего понятия о
ритмической точности и темпе — самых
основах дирижёрской карьеры. Я был
совершенно растерян и решительно не знал,
что сказать. Тем не менее я всё ещё
надеялся, что талант молодого человека
внезапно обнаружит себя, и с нетерпением
ждал оркестровой репетиции, для которой
снабдил его большими очками.
Прежде я не замечал, что он такой
близорукий, но когда читал ноты, ему
приходилось держать лицо так близко к
нотному листу, что было бы невозможно
управлять одновременно и оркестром, и
певцами. Когда я увидел его — прежде
такого самоуверенного — стоящим за
дирижёрским пультом и пристально
вглядывающимся в партитуру, невзирая на
очки, и делающим бессмысленные знаки в
воздухе, точно в трансе, я тотчас понял, что
настал час выполнять данное мной
поручительство.
И всё же было несколько затруднительно и
мучительно объяснить молодому Риттеру,
что мне придётся занять его место; но иного
выхода не было, и именно мне суждено было
открывать зимний сезон Крамера при
подобных «исключительных художественных
условиях». Успех «Вольного стрелка»
поставил меня в своеобразное положение
как по отношению к труппе, так и по
отношению к публике, однако о том, чтобы
Карл продолжал самостоятельно исполнять
обязанности музыкального директора, не
могло быть и речи.
Как ни странно, это тягостное событие
совпало с важной переменой в жизни другого
моего молодого друга — Ганса фон Бюлова,
с которым я был знаком ещё в Дрездене. Его
отца я встречал в Цюрихе в предыдущем
году, вскоре после его второго
бракосочетания. Впоследствии тот
обосновался на Боденском озере, и именно
оттуда Ганс написал мне, выражая
сожаление, что не может осуществить давно
желанный визит в Цюрих, как он прежде
обещал.
Насколько я мог понять, его мать,
разлучённая с отцом, делала всё от неё
зависящее, чтобы удержать его от
артистической карьеры, и пыталась убедить
его поступить на гражданскую или
дипломатическую службу, поскольку он
изучал право. Но его склонности и дарования
влекли его к музыкальной карьере. По всей
видимости, мать, давая ему разрешение
навестить отца, особо настаивала на том,
чтобы он избегал всякой встречи со мной.
Когда же я впоследствии узнал, что и отец
советовал ему не ездить в Цюрих, я был
убеждён, что последний, хотя и находился со
мной в дружеских отношениях, стремился в
этом важном вопросе будущего сына
действовать согласно желаниям своей
первой жены, дабы не допускать новых
разногласий, когда острота развода едва
улеглась.
Позднее я узнал, что эти сведения,
возбудившие во мне острое негодование
против Эдуарда фон Бюлова, были лишены
оснований; но отчаянный тон письма Ганса,
из которого ясно явствовало, что любая иная
карьера была бы ему противна и стала бы
постоянным источником несчастий, казался
мне достаточным поводом для
вмешательства. Это был один из тех
случаев, когда моё легко воспламеняемое
негодование побуждало меня к действию. Я
ответил пространно и красноречиво указал
ему на огромную важность этого мгновения
его жизни.
Отчаянный тон его письма давал мне право
сказать ему прямо, что это не тот случай,
когда можно небрежно отнестись к своим
взглядам на будущее, ибо речь шла о деле,
глубоко затрагивавшем всё его сердце и
душу.
Я сказал ему, что сам поступил бы на его
месте, то есть что если он действительно
чувствует непреодолимое и неотразимое
влечение стать художником и предпочтёт
вынести величайшие лишения и испытания,
лишь бы не принуждать себя к пути, который
считает ложным, то он должен, вопреки
всему, решиться принять протянутую мной
руку помощи — немедленно. Если, невзирая
на запрет отца, он всё же пожелает приехать
ко мне, ему не следует медлить, а нужно
осуществить своё желание тотчас по
получении моего письма.
Карл Риттер был доволен, когда я поручил
ему лично доставить письмо на загородную
виллу Бюлова. Приехав туда, он попросил
пригласить друга к дверям и вышел с ним на
прогулку, во время которой передал моё
письмо. После этого Ганс, у которого, как и у
Карла, не было денег, тотчас решил —
несмотря на грозу и дождь — пешком
проводить Карла обратно в Цюрих. Так
однажды они явились совершенно
измотанными и вошли в мою комнату в виде
пары бродяг, со зримыми следами своего
безумного похода.