My Life — Volume 2 by Richard Wagner

My Life — Volume 2

MY LIFE, VOLUME 2 (OF 2)

By Richard Wagner

PART 3

1850-1861 MINNA had been lucky enough to
find quarters near Zurich which corresponded
very closely with the wishes I had so
emphatically expressed before leaving. The
house was situated in the parish of Enge, a
good fifteen minutes' walk from the town, on
a site overlooking the lake, and was an
old-fashioned hostelry called 'Zum
Abendstern,' belonging to a certain Frau
Hirel, who was a pleasant old lady. The
second floor, which was quite self-contained
and very quiet, offered us humble but
adequate accommodations for a modest rent.
I arrived early in the morning and found
Minna still in bed.

She was anxious to know whether I had
returned simply out of pity; but I quickly
succeeded in obtaining her promise that
she would never again refer to what had
taken place. She was soon quite herself
again when she began to show me the
progress she had made in arranging the
roomiss Our position had for some years
been growing more comfortable, in spite of
the fact that at this time various difficulties
again arose, and our domestic happiness
seemed tolerably secure. Yet I could never
quite master a restless inclination to
deviate from anything that was regarded
as conventional.

Our two pets, Peps and Papo, largely
helped to make our lodgings homelike; both
were very fond of me, and were sometimes
even too obtrusive in showing their
affection. Peps would always lie behind me
in the armchair while I was working, and
Papo, after repeatedly calling out 'Richard'
in vain, would often come fluttering into my
study if I stayed away from the sitting-room
too long. He would then settle down on my
desk and vigorously shuffle about the
papers and pens.

He was so well trained that he never
uttered the ordinary cry of a bird, but
expressed his sentiments only by talking
or singing. As soon as he heard my step
on the staircase he would begin whistling
a tune, as, for instance, the great march in
the finale of the Symphony in C minor, the
beginning of the Eighth Symphony in F
major, or even a bright bit out of the Rienzi
Overture. Peps, our little dog, on the other
hand, was a highly sensitive and nervous
creature.

My friends used to call him 'Peps the petulant,'
and there were times when we could not speak
to him even in the friendliest way without
bringing on paroxysms of howls and sobs.
These two pets of course helped very much to
increase the mutual understanding between
myself and my wife. Unfortunately, there was
one perpetual source of quarrel, arising from my
wife's behaviour towards poor Nathalie. Until her
death she shamefully withheld from the girl the
fact that she was her mother.

Nathalie, therefore, always believed that
she was Minna's sister, and consequently
could not understand why she should not
have the same rights as my wife, who
always treated her in an authoritative way,
as a strict mother would do, and seemed
to think herself justified in complaining of
Nathalie's behaviour. Apparently the latter
had been much neglected and spoiled just
at the critical age, and deprived of any
proper training. She was short in stature
and inclined to become stout, her manners
were awkward and her opinions narrow.

Minna's hasty temper and continual
jeering made the girl, who was naturally
very good-natured, stubborn and
spiteful, so that the behaviour of the
'sisters' often caused the most hateful
scenes in our quiet home. I never lost
my patience at these incidents,
however, but remained, completely
indifferent to everything going on
around me. The arrival of my young
friend Karl was a pleasant diversion in
our small household. Ho occupied a
tiny attic above our rooms and shared
our meals. Sometimes he would
accompany me on my walks, and for a
time seemed quite satisfied.

But I soon noticed in him a growing
restlessness. He had not been slow to
recognise, by the unpleasant scenes that again
became daily occurrences in our married life, at
what point the shoe pinched that I had
good-naturedly put on again at his request.
However, when one day I reminded him that in
coming hack to Zurich I had other objects in
view besides the longing for a quiet domestic
life, he remained silent. But I saw that there was
another peculiar reason for his uneasiness; he
took to coming in late for meals, and even then
he had no appetite.

At first I was anxious at this, fearing he
might have taken a dislike to our simple
fare, but I soon discovered that my young
friend was so passionately addicted to
sweets that I feared he might eventually
ruin his health by trying to live on large
quantities of confectionery. My remarks
seemed to annoy him, as his absences
from the house became more frequent, I
thought that probably his small room did
not afford him the comfort he required, and
I therefore made no objection when he left
us and took a room in town.

As his state of uneasiness still seemed to
increase and he did not appear at all
happy in Zurich, I was glad to be able to
suggest a little change for him, and
persuade him to go for a holiday to
Weimar, where the first performance of
Lohengrin was to take place about the end
of August. About the same time I induced
Minna to go with me for our first ascent of
the Righi, a feat we both accomplished
very energetically on foot. I was very much
grieved on this occasion to discover that
my wife had symptoms of heart disease,
which continued to develop subsequently.

We spent the evening of the 28th of August,
while the first performance of Lohengrin was
taking place at Weimar, in Lucerne, at the
Schwan inn, watching the clock as the hands
went round, and marking the various times at
which the performance presumably began,
developed, and came to a close. I always felt
somewhat distressed, uncomfortable, and ill at
ease whenever I tried to pass a few pleasant
hours in the society of my wife. The reports
received of that first performance gave me no
clear or reassuring impression of it.

Karl Ritter soon came back to Zurich, and
told me of deficiencies in staging and of
the unfortunate choice of a singer for the
leading part, but remarked that on the
whole it had gone fairly well. The reports
sent me by Liszt were the most
encouraging. He did not seem to think it
worth while to allude to the inadequacy of
the means at his command for such a bold
undertaking, but preferred to dwell on the
sympathetic spirit that prevailed in the
company and the effect it produced on the
influential personages he had invited to be
present.

Although everything in connection with this
important enterprise eventually assumed a
bright aspect, the direct result on my
position at the time was very slight. I was
more interested in the future of the young
friend who had been entrusted to my care
than in anything else. At the time of his
visit to Weimar he had been to stay with
his family in Dresden, and after his return
expressed an anxious wish to become a
musician, and possibly to secure a
position as a musical director at a theatre.
I had never had an opportunity of judging
of his gifts in this line.

He had always refused to play the piano in
my presence, but I had seen his setting of
an alliterative poem of his own, Die
Walkure, which, though rather awkwardly
put together, struck me by its precise and
skilful compliance with the rules of
composition. He proved himself to be the
worthy pupil of his master, Robert
Schumann, who, long before, had told me
that Karl possessed great musical gifts,
and that he could not remember ever
having had any other pupil endowed with
such a keen ear and such a ready facility
for assimilation.

Consequently I had no reason to discourage
the young man's confidence in his capacity
for the career of a musical director. As the
winter season was approaching, I asked the
manager of the theatre for the address of
Herr Kramer, who was coming for the
season, and learned that he was still
engaged at Winterthur. Sulzer, who was
always ready when help or advice was
needed, arranged for a meeting with Herr
Kramer at a dinner at the 'Wilden Mann' in
Winterthur.

At this meeting it was decided, on
my recommendation, that Karl Ritter
should be appointed musical director
at the theatre for the ensuing winter,
starting from October, and the
remuneration he was to receive was
really a very fair one. As my protege
was admittedly a beginner, I had to
guarantee his capacity by
undertaking to perform his duties in
the event of any trouble arising at
the theatre on the ground of his
inefficiency. Karl seemed delighted.

As October drew near and the opening
of the theatre was announced to take
place 'under exceptional artistic
auspices.' I thought it advisable to see
what Karl's views were. By way of a
debut I had selected Der Freischutz, so
that he might open his career with a
well- known opera. Karl did not
entertain the slightest doubt of being
able to master such a simple score, but
when he had to overcome his reserve
in playing the piano before me, as I
wanted to go through the whole opera
with him, I was amazed at seeing that
he had no idea of accompaniment.

He played the arrangement for the pianoforte
with the characteristic carelessness of an
amateur who attaches no importance to
lengthening a bar by incorrect fingering. He
knew nothing whatever about rhythmic
precision or tempo, the very essentials of a
conductor's career. I felt completely
nonplussed and was absolutely at a loss
what to say. However, I still hoped the young
man's talent might suddenly break out, and I
looked forward to an orchestral rehearsal, for
which I provided him with a pair of large
spectacles.

I had never noticed before that he was
so shortsighted, but when reading he
had to keep his face so close to the
music that it would have been
impossible for him to control both
orchestra and singers. When I saw him,
hitherto so confident, standing at the
conductor's desk staring hard at the
score, in spite of his spectacles, and
making meaningless signs in the air like
one in a trance, I at once realised that
the time for carrying out my guarantee
had arrived.

It was, nevertheless, a somewhat difficult
and trying task to make young Ritter
understand that I should be compelled to
take his place; but there was no help for it,
and it was I who had to inaugurate
Kramer's winter season under such
'exceptional artistic auspices.' The
success of Der Freischulz placed me in a
peculiar position as regards both the
company and the public, but it was quite
out of the question to suppose that Karl
could continue to act as musical director at
the theatre by himself.

Strange to say, this trying experience
coincided with an important change in the
life of another young friend of mine, Hans
von Bulow, whom I had known in Dresden.
I had met his father at Zurich in the
previous year just after his second
marriage. He afterwards settled down at
Lake Constance, and it was from this
place that Hans wrote to me expressing
his regret that he was unable to pay his
long-desired visit to Zurich, as he had
previously promised to do.

As far as I could make out, his mother,
who had been divorced from his father, did
all in her power to restrain him from
embracing the career of an artist, and tried
to persuade him to enter the civil or the
diplomatic service, as he had studied law.
But his inclinations and talents impelled
him to a musical career. It seemed that his
mother, when giving him permission to go
to visit his father, had particularly urged
him to avoid any meeting with me.

When I afterwards heard that he had been
advised by his father also not to come to
Zurich, I felt sure that the latter, although
he had been on friendly terms with me,
was anxious to act in accordance with his
first wife's wishes in this serious matter of
his son's future, so as to avoid any further
disputes after the friction of the divorce
had barely been allayed.

Later on I learned that these statements,
which roused a strong feeling of
resentment in me against Eduard von
Bulow, were unfounded; but the
despairing tone of Hans's letter, clearly
showing that any other career would be
repugnant to him and would be a constant
source of misery, seemed to be ample
reason for my interference. This was one
of the occasions when my easily excited
indignation roused me to activity. I replied
very fully, and eloquently pointed out to
him the vital importance of this moment in
his life.

The desperate tone of his letter justified
me in telling him very plainly that this was
not a case in which he could deal hastily
with his views as to the future, but that it
was a matter profoundly affecting his
whole heart and soul.

I told him what I myself would do in his case,
that is to say, if he really felt an overwhelming
and irresistible impulse to become an artist,
and would prefer to endure the greatest
hardships and trials rather than be forced into
a course he felt was a wrong one, he ought,
in defiance of everything, to make up his
mind to accept the helping hand I was
holding out to him at once. If, in spite of his
father's prohibition, he still wished to come to
me, he ought not to hesitate, but should carry
out his wishes immediately on the receipt of
my letter.

Karl Ritter was pleased when I entrusted
him with the duty of delivering the letter
personally at Bulow's country villa. When
he arrived he asked to see his friend at the
door, and went for a stroll with him, during
which he gave him my letter. Thereupon
Hans, who like Karl had no money, at
once decided, in spite of storm and rain, to
accompany Karl back to Zurich on foot. So
one day they turned up absolutely tired
out, and came into my room looking like a
couple of tramps, with visible signs about
them of their mad expedition.

МОЯ ЖИЗНЬ, ТОМ 2 (ИЗ 2)

Рихард Вагнер

ЧАСТЬ 3

1850–1861. МИННЕ посчастливилось найти
квартиру вблизи Цюриха, вполне
отвечавшую тем пожеланиям, которые я так
настойчиво высказывал перед отъездом.
Дом находился в приходе Энге, примерно в
четверти часа ходьбы от города, на
возвышенности с видом на озеро, и
представлял собой старомодный постоялый
двор под названием «Абендштерн»,
принадлежавший некоей фрау Хирель —
приятной пожилой даме. Второй этаж,
совершенно изолированный и весьма тихий,
предлагал нам скромное, но достаточное
жильё за умеренную плату. Я прибыл ранним
утром и застал Минну ещё в постели.

Она хотела знать, не вернулся ли я лишь из
жалости; но мне быстро удалось добиться от
неё обещания никогда больше не
возвращаться к тому, что произошло. Вскоре
она вполне пришла в себя и принялась
показывать мне, как она успела обустроить
комнаты. Наше положение на протяжении
нескольких лет становилось всё более
сносным, невзирая на то что в это время
снова возникали различные трудности, а
наше домашнее счастье казалось
относительно надёжным. И всё же мне никак
не удавалось совладать с беспокойным
влечением уклоняться от всего того, что
принято считать обычным.

Наши два любимца — Пепс и Папо — во
многом способствовали тому, чтобы жильё
казалось домашним уютным; оба были очень
привязаны ко мне и порой даже слишком
навязчиво выражали свою нежность. Пепс
неизменно лежал у меня за спиной в кресле,
пока я работал, а Папо, тщетно несколько
раз прокричав «Рихард», нередко влетал ко
мне в кабинет, если я слишком долго не
появлялся в гостиной. Тогда он усаживался
на мой письменный стол и энергично
перетасовывал бумаги и перья.

Он был так хорошо выучен, что никогда не
издавал обычного птичьего крика, а выражал
свои чувства исключительно речью или
пением. Едва заслышав мои шаги на
лестнице, он начинал насвистывать
какую-нибудь мелодию — например,
торжественный марш из финала Симфонии
до минор, начало Восьмой симфонии фа
мажор или даже звонкий отрывок из
увертюры к «Риенци». Пепс же, наш
маленький пёс, напротив, был существом
крайне чувствительным и нервным.

Друзья привыкли называть его «капризным
Пепсом», и бывали времена, когда даже
самое ласковое обращение с ним вызывало
у него приступы воя и рыданий. Эти два
любимца, конечно, очень способствовали
взаимопониманию между мной и моей женой.
К сожалению, существовал один постоянный
источник ссор — поведение жены по
отношению к бедной Наталии. До самой
своей смерти она постыдно скрывала от
девушки, что является её матерью.

Наталия поэтому всегда полагала, что она
сестра Минны, и потому не могла понять,
почему не должна пользоваться теми же
правами, что и моя жена, которая всегда
обращалась с ней властно, как строгая мать,
и считала себя вправе жаловаться на
поведение Наталии. По всей видимости, та
была крайне запущена и избалована именно
в переломном возрасте и лишена
какого-либо надлежащего воспитания. Она
была невысока ростом и склонна к полноте,
манеры её были неловки, а суждения
ограниченны.

Вспыльчивость Минны и её постоянные
насмешки делали девушку, от природы
весьма добродушную, упрямой и злобной,
так что поведение «сестёр» нередко
порождало самые отвратительные сцены в
нашем тихом доме. Я, однако, никогда не
терял терпения при этих столкновениях,
оставаясь совершенно безучастным ко
всему, что творилось вокруг меня. Приезд
моего молодого друга Карла был приятным
разнообразием в нашем маленьком
хозяйстве. Он занял крошечную мансарду
над нашими комнатами и делил с нами
трапезы. Иногда он сопровождал меня на
прогулках и поначалу, казалось, был вполне
доволен.

Но вскоре я заметил в нём нараставшее
беспокойство. По неприятным сценам, снова
ставшим повседневным явлением в нашей
супружеской жизни, он не замедлил
распознать, где именно жмёт башмак,
который я по его просьбе добродушно надел
снова. Однако когда я однажды напомнил
ему, что, возвращаясь в Цюрих, имел в виду
иные цели, помимо тоски по тихой домашней
жизни, он промолчал. Но я видел, что было и
другое, особое основание для его
беспокойства: он стал приходить к обеду с
опозданием, да и тогда не имел аппетита.

Поначалу это меня тревожило — я опасался,
что ему пришлась не по вкусу наша простая
еда, — но вскоре обнаружил, что мой
молодой друг так страстно пристрастился к
сладкому, что я стал опасаться, как бы он в
конце концов не подорвал своё здоровье,
поглощая огромное количество кондитерских
изделий. Мои замечания, по-видимому, его
раздражали; его отлучки из дома участились,
и я решил, что, вероятно, маленькая комната
не даёт ему нужного уюта, а потому не стал
возражать, когда он съехал от нас и снял
комнату в городе.

Поскольку его беспокойство, казалось, всё
возрастало и он отнюдь не выглядел
счастливым в Цюрихе, я был рад предложить
ему небольшую перемену и уговорил его
поехать отдохнуть в Веймар, где в конце
августа должна была состояться первая
постановка «Лоэнгрина». Примерно в то же
время я уговорил Минну вместе со мной
впервые взойти на Риги — подвиг, который
мы оба совершили весьма энергично
пешком. Меня очень огорчило то, что в этот
раз я обнаружил у жены признаки болезни
сердца, которая продолжала развиваться в
дальнейшем.

Вечер 28 августа, когда в Веймаре шла
первая постановка «Лоэнгрина», мы провели
в Люцерне, в гостинице «Швейцарский
лебедь», следя за стрелками часов и
отмечая примерное время начала, развития
и окончания спектакля. Я всегда испытывал
нечто вроде угнетённости, неловкости и
тоски, стараясь провести несколько приятных
часов в обществе жены. Полученные
сведения о той первой постановке не дали
мне ни ясного, ни обнадёживающего о ней
впечатления.

Карл Риттер вскоре вернулся в Цюрих и
рассказал мне о недостатках постановки и о
неудачном выборе певца на главную партию,
заметив, однако, что в целом всё прошло
довольно сносно. Наиболее ободрительными
были письма, присланные мне Листом. Он,
казалось, не считал нужным упоминать о
недостаточности имевшихся в его
распоряжении средств для столь смелого
предприятия, предпочитая останавливаться
на сочувственном духе, царившем в труппе, и
на впечатлении, произведённом на
влиятельных лиц, которых он пригласил
присутствовать.

Хотя всё, связанное с этим важным
начинанием, в конечном счёте приняло
благоприятный оборот, непосредственное
воздействие на моё тогдашнее положение
оказалось весьма незначительным. Меня
больше занимало будущее молодого друга,
которого мне доверили, нежели что-либо
другое. Во время своего пребывания в
Веймаре он навещал семью в Дрездене, а по
возвращении выразил горячее желание
стать музыкантом и, возможно, занять место
музыкального директора в каком-нибудь
театре. Мне ещё не представлялось случая
оценить его дарования в этой области.

Он всегда отказывался играть на
фортепиано в моём присутствии, но я видел
его сочинение на основе собственного
аллитерационного стихотворения
«Валькирия» — оно было довольно неловко
скроено, однако поразило меня точным и
умелым соблюдением правил композиции.
Он доказал, что достоин своего учителя —
Роберта Шумана, который давно говорил
мне, что Карл обладает выдающимися
музыкальными способностями и что он не
помнит другого ученика, наделённого столь
же тонким слухом и такой лёгкостью
усвоения.

Поэтому у меня не было оснований
отговаривать молодого человека от
уверенности в своём призвании к
дирижёрской карьере. Поскольку
приближался зимний сезон, я попросил
директора театра сообщить мне адрес
господина Крамера, приглашённого на этот
сезон, и узнал, что тот всё ещё служит в
Винтертуре. Зульцер, всегда готовый помочь
и дать совет, устроил встречу с господином
Крамером за обедом в «Вильден Манн» в
Винтертуре.

На этой встрече по моей рекомендации было
решено, что Карл Риттер будет назначен
музыкальным директором театра на
предстоящий зимний сезон, начиная с
октября, причём вознаграждение, которое
ему предстояло получать, было поистине
весьма достойным. Поскольку мой протеже
был заведомо новичком, мне пришлось
поручиться за его способности, взяв на себя
обязательство исполнять его обязанности в
случае каких-либо осложнений в театре по
причине его некомпетентности. Карл,
казалось, был в восторге.

Когда приблизился октябрь и было
объявлено об открытии театра «при
исключительных художественных условиях»,
я счёл нужным выяснить взгляды Карла. В
качестве дебюта я избрал «Вольного
стрелка», чтобы он начал карьеру с хорошо
известной оперы. Карл ни на миг не
сомневался, что справится со столь
несложной партитурой, но когда ему
пришлось преодолеть свою сдержанность и
сыграть передо мной на фортепиано — я
хотел пройти с ним всю оперу целиком, — я
был поражён, обнаружив, что он не имеет ни
малейшего представления об
аккомпанементе.

Он играл фортепианное переложение с
характерной небрежностью любителя,
который не придаёт значения тому, что
неверной аппликатурой растягивает такт. Он
не имел ни малейшего понятия о
ритмической точности и темпе — самых
основах дирижёрской карьеры. Я был
совершенно растерян и решительно не знал,
что сказать. Тем не менее я всё ещё
надеялся, что талант молодого человека
внезапно обнаружит себя, и с нетерпением
ждал оркестровой репетиции, для которой
снабдил его большими очками.

Прежде я не замечал, что он такой
близорукий, но когда читал ноты, ему
приходилось держать лицо так близко к
нотному листу, что было бы невозможно
управлять одновременно и оркестром, и
певцами. Когда я увидел его — прежде
такого самоуверенного — стоящим за
дирижёрским пультом и пристально
вглядывающимся в партитуру, невзирая на
очки, и делающим бессмысленные знаки в
воздухе, точно в трансе, я тотчас понял, что
настал час выполнять данное мной
поручительство.

И всё же было несколько затруднительно и
мучительно объяснить молодому Риттеру,
что мне придётся занять его место; но иного
выхода не было, и именно мне суждено было
открывать зимний сезон Крамера при
подобных «исключительных художественных
условиях». Успех «Вольного стрелка»
поставил меня в своеобразное положение
как по отношению к труппе, так и по
отношению к публике, однако о том, чтобы
Карл продолжал самостоятельно исполнять
обязанности музыкального директора, не
могло быть и речи.

Как ни странно, это тягостное событие
совпало с важной переменой в жизни другого
моего молодого друга — Ганса фон Бюлова,
с которым я был знаком ещё в Дрездене. Его
отца я встречал в Цюрихе в предыдущем
году, вскоре после его второго
бракосочетания. Впоследствии тот
обосновался на Боденском озере, и именно
оттуда Ганс написал мне, выражая
сожаление, что не может осуществить давно
желанный визит в Цюрих, как он прежде
обещал.

Насколько я мог понять, его мать,
разлучённая с отцом, делала всё от неё
зависящее, чтобы удержать его от
артистической карьеры, и пыталась убедить
его поступить на гражданскую или
дипломатическую службу, поскольку он
изучал право. Но его склонности и дарования
влекли его к музыкальной карьере. По всей
видимости, мать, давая ему разрешение
навестить отца, особо настаивала на том,
чтобы он избегал всякой встречи со мной.

Когда же я впоследствии узнал, что и отец
советовал ему не ездить в Цюрих, я был
убеждён, что последний, хотя и находился со
мной в дружеских отношениях, стремился в
этом важном вопросе будущего сына
действовать согласно желаниям своей
первой жены, дабы не допускать новых
разногласий, когда острота развода едва
улеглась.

Позднее я узнал, что эти сведения,
возбудившие во мне острое негодование
против Эдуарда фон Бюлова, были лишены
оснований; но отчаянный тон письма Ганса,
из которого ясно явствовало, что любая иная
карьера была бы ему противна и стала бы
постоянным источником несчастий, казался
мне достаточным поводом для
вмешательства. Это был один из тех
случаев, когда моё легко воспламеняемое
негодование побуждало меня к действию. Я
ответил пространно и красноречиво указал
ему на огромную важность этого мгновения
его жизни.

Отчаянный тон его письма давал мне право
сказать ему прямо, что это не тот случай,
когда можно небрежно отнестись к своим
взглядам на будущее, ибо речь шла о деле,
глубоко затрагивавшем всё его сердце и
душу.

Я сказал ему, что сам поступил бы на его
месте, то есть что если он действительно
чувствует непреодолимое и неотразимое
влечение стать художником и предпочтёт
вынести величайшие лишения и испытания,
лишь бы не принуждать себя к пути, который
считает ложным, то он должен, вопреки
всему, решиться принять протянутую мной
руку помощи — немедленно. Если, невзирая
на запрет отца, он всё же пожелает приехать
ко мне, ему не следует медлить, а нужно
осуществить своё желание тотчас по
получении моего письма.

Карл Риттер был доволен, когда я поручил
ему лично доставить письмо на загородную
виллу Бюлова. Приехав туда, он попросил
пригласить друга к дверям и вышел с ним на
прогулку, во время которой передал моё
письмо. После этого Ганс, у которого, как и у
Карла, не было денег, тотчас решил —
несмотря на грозу и дождь — пешком
проводить Карла обратно в Цюрих. Так
однажды они явились совершенно
измотанными и вошли в мою комнату в виде
пары бродяг, со зримыми следами своего
безумного похода.

1/1614