My Life — Volume 1 by Richard Wagner

My Life — Volume 1

My Life

by Richard Wagner

IN TWO VOLUMES

Volume 1

PREFACE

The contents of these volumes have been
written down directly from my dictation, over a
period of several years, by my friend and wife,
who wished me to tell her the story of my life. It
was the desire of both of us that these details of
my life should be accessible to our family and to
our sincere and trusted friends; and we decided
therefore, in order to provide against a possible
destruction of the one manuscript, to have a
small number of copies printed at our own
expense.

As the value of this autobiography
consists in its unadorned veracity,
which, under the circumstances, is
its only justification, therefore my
statements had to be accompanied
by precise names and dates; hence
there could be no question of their
publication until some time after my
death, should interest in them still
survive in our descendants, and on
that point I intend leaving directions
in my will.

If, on the other hand, we do not refuse
certain intimate friends a sight of these
papers now, it is that, relying on their
genuine interest in the contents, we are
confident that they will not pass on their
knowledge to any who do not share their
feelings in the matter.

Richard Wagner

MY LIFE

PART 1

1813-1842

I was born at Leipzig on the 22nd of May 1813,
in a room on the second floor of the 'Red and
White Lion,' and two days later was baptized at
St. Thomas's Church, and christened Wilhelm
Richard.

My father, Friedrich Wagner, was at the
time of my birth a clerk in the police
service at Leipzig, and hoped to get the
post of Chief Constable in that town, but
he died in the October of that same year.
His death was partly due to the great
exertions imposed upon him by the stress
of police work during the war troubles and
the battle of Leipzig, and partly to the fact
that he fell a victim to the nervous fever
which was raging at that time.

As regards his father's position in
life, I learnt later that he had held a
small civil appointment as toll
collector at the Ranstädt Gate, but
had distinguished himself from those
in the same station by giving his two
sons a superior education, my
father, Friedrich, studying law, and
the younger son, Adolph, theology.

My uncle subsequently exercised no small
influence on my development; we shall meet
him again at a critical turning-point in the story
of my youth.

My father, whom I had lost so early, was, as I
discovered afterwards, a great lover of poetry
and literature in general, and possessed in
particular an almost passionate affection for the
drama, which was at that time much in vogue
among the educated classes. My mother told
me, among other things, that he took her to
Lauchstadt for the first performance of the Braut
von Messina, and that on the promenade he
pointed out Schiller and Goethe to her, and
reproved her warmly for never having heard of
these great men. He is said to have been not
altogether free from a gallant interest in
actresses.

My mother used to complain jokingly
that she often had to keep lunch waiting
for him while he was paying court to a
certain famous actress of the day.
When she scolded him, he vowed that
he had been delayed by papers that
had to be attended to, and as a proof of
his assertion pointed to his fingers,
which were supposed to be stained with
ink, but on closer inspection were found
to be quite clean. His great fondness for
the theatre was further shown by his
choice of the actor, Ludwig Geyer, as
one of his intimate friends.

Although his choice of this friend
was no doubt mainly due to his love
for the theatre, he at the same time
introduced into his family the noblest
of benefactors; for this modest artist,
prompted by a warm interest in the
lot of his friend's large family, so
unexpectedly left destitute, devoted
the remainder of his life to making
strenuous efforts to maintain and
educate the orphans.

Even when the police official was
spending his evenings at the theatre, the
worthy actor generally filled his place in
the family circle, and it seems had
frequently to appease my mother, who,
rightly or wrongly, complained of the
frivolity of her husband.

How deeply the homeless artist, hard
pressed by life and tossed to and fro,
longed to feel himself at home in a
sympathetic family circle, was proved by
the fact that a year after his friend's death
he married his widow, and from that time
forward became a most loving father to the
seven children that had been left behind.

In this onerous undertaking he was favoured by
an unexpected improvement in his position, for
he obtained a remunerative, respectable, and
permanent engagement, as a character actor, at
the newly established Court Theatre in Dresden.
His talent for painting, which had already helped
him to earn a livelihood when forced by extreme
poverty to break off his university studies, again
stood him in good stead in his position at
Dresden.

True, he complained even more than his
critics that he had been kept from a
regular and systematic study of this art,
yet his extraordinary aptitude, for portrait
painting in particular, secured him such
important commissions that he
unfortunately exhausted his strength
prematurely by his twofold exertions as
painter and actor.

Once, when he was invited to Munich to
fulfil a temporary engagement at the Court
Theatre, he received, through the
distinguished recommendation of the
Saxon Court, such pressing commissions
from the Bavarian Court for portraits of the
royal family that he thought it wise to
cancel his contract altogether. He also had
a turn for poetry. Besides
fragments—often in very dainty verse—he
wrote several comedies, one of which, Der
Bethlehemitische Kindermord, in rhymed
Alexandrines, was often performed; it was
published and received the warmest
praise from Goethe.

This excellent man, under whose care our
family moved to Dresden when I was two
years old, and by whom my mother had
another daughter, Cecilia, now also took
my education in hand with the greatest
care and affection. He wished to adopt me
altogether, and accordingly, when I was
sent to my first school, he gave me his
own name, so that till the age of fourteen I
was known to my Dresden schoolfellows
as Richard Geyer; and it was not until
some years after my stepfather's death,
and on my family's return to Leipzig, the
home of my own kith and kin, that I
resumed the name of Wagner.

The earliest recollections of my childhood
are associated with my stepfather, and
passed from him to the theatre. I well
remember that he would have liked to see
me develop a talent for painting; and his
studio, with the easel and the pictures
upon it, did not fail to impress me.

I remember in particular that I tried, with
a childish love of imitation, to copy a
portrait of King Frederick Augustus of
Saxony; but when this simple daubing
had to give place to a serious study of
drawing, I could not stand it, possibly
because I was discouraged by the
pedantic technique of my teacher, a
cousin of mine, who was rather a bore.
At one time during my early boyhood I
became so weak after some childish
ailment that my mother told me later
she used almost to wish me dead, for it
seemed as though I should never get
well.

However, my subsequent good health
apparently astonished my parents. I
afterwards learnt the noble part played by
my excellent stepfather on this occasion
also; he never gave way to despair, in
spite of the cares and troubles of so large
a family, but remained patient throughout,
and never lost the hope of pulling me
through safely.

My imagination at this time was deeply
impressed by my acquaintance with the theatre,
with which I was brought into contact, not only
as a childish spectator from the mysterious
stagebox, with its access to the stage, and by
visits to the wardrobe with its fantastic
costumes, wigs and other disguises, but also by
taking a part in the performances myself. After I
had been filled with fear by seeing my father
play the villain's part in such tragedies as Die
Waise und der Mörder, Die beiden
Galeerensklaven, I occasionally took part in
comedy.

I remember that I appeared in Der Weinberg
an der Elbe, a piece specially written to
welcome the King of Saxony on his return
from captivity, with music by the conductor,
C. M. von Weber. In this I figured in a tableau
vivant as an angel, sewn up in tights with
wings on my back, in a graceful pose which I
had laboriously practised. I also remember
on this occasion being given a big iced cake,
which I was assured the King had intended
for me personally.

Моя жизнь

Рихарда Вагнера

В ДВУХ ТОМАХ

Том 1

ПРЕДИСЛОВИЕ

Содержание этих томов было записано
непосредственно с моих слов на протяжении
нескольких лет моей подругой и женой,
пожелавшей, чтобы я поведал ей историю
своей жизни. Мы оба желали, чтобы
подробности моей жизни были доступны
нашей семье и нашим искренним и
преданным друзьям; и потому мы решили, во
избежание возможного уничтожения
единственной рукописи, напечатать
небольшой тираж за собственный счёт.

Ценность этой автобиографии состоит в её
безыскусной правдивости, которая при
данных обстоятельствах является
единственным её оправданием, а потому мои
слова должны были сопровождаться
точными именами и датами; следовательно,
об их публикации не могло быть и речи
вплоть до некоторого времени после моей
смерти — если только интерес к ним
сохранится у наших потомков, — и по этому
поводу я намерен оставить указания в своём
завещании.

Если же, с другой стороны, мы не
отказываем некоторым близким друзьям в
возможности ознакомиться с этими бумагами
теперь, то лишь потому, что, полагаясь на их
искренний интерес к содержанию, мы
уверены: они не передадут своих знаний тем,
кто не разделяет их чувств в этом деле.

Рихард Вагнер

МОЯ ЖИЗНЬ

ЧАСТЬ 1

1813–1842

Я родился в Лейпциге 22 мая 1813 года, в
комнате на втором этаже гостиницы
«Красный и белый лев», и двумя днями
позже был крещён в церкви Святого Фомы и
наречён Вильгельмом Рихардом.

Мой отец, Фридрих Вагнер, в момент моего
рождения служил чиновником в полиции
Лейпцига и надеялся получить должность
начальника полиции в этом городе, однако
скончался в октябре того же года. Его смерть
была отчасти вызвана огромным
напряжением, выпавшим на его долю в связи
с полицейской службой во время военных
потрясений и битвы при Лейпциге, отчасти
же тем, что он стал жертвой нервной горячки,
свирепствовавшей в то время.

Что касается положения его отца, я узнал
впоследствии, что тот занимал скромную
гражданскую должность сборщика дорожных
пошлин у Ранштадтских ворот, однако
выделялся среди людей своего звания тем,
что дал обоим сыновьям превосходное
образование: мой отец, Фридрих, изучал
право, а младший сын, Адольф, —
богословие.

Мой дядя впоследствии оказал немалое
влияние на моё развитие; мы снова встретим
его в переломный момент повествования о
моей юности.

Отец мой, которого я лишился так рано, был,
как я узнал потом, страстным любителем
поэзии и литературы вообще и питал в
особенности почти пламенную
привязанность к театру, весьма модному в те
времена среди образованных людей.
Матушка рассказывала мне, в числе прочего,
что он возил её в Лаухштадт на первое
представление «Невесты Мессинской» и что
на прогулке он указал ей на Шиллера и Гёте,
с горячим упрёком выразив удивление, что
она никогда не слышала об этих великих
людях. Говорят, что он не был совершенно
свободен от галантного интереса к актрисам.

Матушка с добродушной улыбкой
жаловалась, что ей нередко приходилось
откладывать обед, пока он ухаживал за
некоей известной тогдашней актрисой. Когда
она его бранила, он клялся, что задержался
из-за бумаг, с которыми надо было
разобраться, и в доказательство своих слов
указывал на пальцы, якобы испачканные
чернилами, но при более внимательном
рассмотрении оказывавшиеся совершенно
чистыми. Его великую страсть к театру
подтверждало и то, что он избрал актёра
Людвига Гейера в число своих ближайших
друзей.

Хотя его дружба с этим человеком, без
сомнения, объяснялась прежде всего
любовью к театру, он вместе с тем ввёл в
свою семью благороднейшего из
благодетелей; ибо этот скромный художник,
движимый горячим участием к судьбе
многочисленной семьи своего друга, столь
неожиданно оставшейся в нищете, посвятил
остаток своей жизни неустанным усилиям,
чтобы содержать и воспитывать
осиротевших детей.

Даже когда полицейский чиновник проводил
вечера в театре, достойный актёр, как
правило, занимал его место в семейном
кругу и, по всей видимости, нередко
успокаивал мою матушку, которая —
справедливо или нет — жаловалась на
легкомыслие своего мужа.

То, сколь глубоко бездомный художник,
теснимый жизнью и гонимый из стороны в
сторону, стремился обрести себя дома в
близком ему семейном кругу, подтвердилось
тем, что спустя год после смерти своего
друга он женился на его вдове и с тех пор
стал самым любящим отцом семерым
оставшимся после него детям.

В этом нелёгком предприятии ему
сопутствовало неожиданное улучшение
положения: он получил выгодный, достойный
и постоянный ангажемент в качестве
характерного актёра в недавно открытом
Придворном театре в Дрездене. Его
дарование живописца, которое уже выручало
его, когда крайняя нужда вынудила его
прервать занятия в университете, вновь
сослужило ему добрую службу в Дрездене.

Правда, он жаловался — и даже больше, чем
его критики, — что был лишён возможности
систематически изучать это искусство,
однако его необыкновенные способности, в
особенности к портретной живописи,
обеспечивали ему столь значительные
заказы, что он, к несчастью, надорвал своё
здоровье преждевременно двойными
усилиями живописца и актёра.

Однажды, когда он был приглашён в Мюнхен
на временный ангажемент в Придворном
театре, он получил через знатное
посредничество саксонского двора столь
настойчивые заказы от баварского двора на
портреты членов королевской семьи, что
счёл за лучшее вовсе расторгнуть свой
контракт. Он был также наделён поэтическим
даром. Помимо фрагментов — нередко
изысканных стихов — он написал несколько
комедий, одна из которых, «Вифлеемское
избиение младенцев», в рифмованных
александринах, часто ставилась на сцене;
она была напечатана и удостоилась самой
горячей похвалы Гёте.

Этот превосходный человек, под чьей опекой
наша семья переехала в Дрезден, когда мне
было два года, и кем у моей матушки
родилась ещё одна дочь, Цецилия, взялся
теперь и за моё воспитание с величайшей
заботой и любовью. Он желал усыновить
меня, и потому, когда меня отдали в первую
школу, дал мне своё собственное имя, так
что до четырнадцати лет мои дрезденские
однокашники знали меня как Рихарда
Гейера; и лишь спустя несколько лет после
смерти отчима, когда семья вернулась в
Лейпциг, на родину моих кровных
родственников, я снова принял фамилию
Вагнер.

Самые ранние воспоминания детства
связаны у меня с отчимом и через него — с
театром. Я хорошо помню, что он хотел бы
видеть во мне живописный талант; и его
мастерская с мольбертом и картинами
произвела на меня неизгладимое
впечатление.

Помню в особенности, как, движимый
детской страстью к подражанию, я пытался
скопировать портрет короля Саксонии
Фридриха Августа; но когда это простое
малевание должно было уступить место
серьёзному изучению рисунка, я не
выдержал — вероятно, потому, что меня
обескуражила педантичная метода моего
учителя, одного из моих кузенов, весьма
скучного человека. В раннем детстве я
однажды так ослаб после какой-то детской
болезни, что матушка рассказывала мне
впоследствии: она чуть ли не желала моей
смерти, ибо казалось, что я уже никогда не
поправлюсь.

Однако моё последующее крепкое здоровье,
по всей видимости, приятно удивило
родителей. Впоследствии я узнал о
благородной роли, которую сыграл в этом
мой превосходный отчим: он никогда не
поддавался отчаянию, невзирая на все
тяготы и заботы столь большой семьи,
неизменно оставался терпелив и не терял
надежды вытащить меня из беды.

В то время моё воображение было глубоко
захвачено знакомством с театром, в
соприкосновение с которым я приходил не
только как юный зритель из загадочной ложи
у самой сцены, открывавшей доступ за
кулисы, и не только во время посещений
гардеробной с её диковинными костюмами,
париками и прочими переодеваниями, но и
благодаря собственному участию в
представлениях. Устрашившись вида отца в
роли злодея в таких трагедиях, как «Сирота и
убийца», «Двое каторжников», я порою
участвовал в комедии.

Помню, что я выступал в «Винограднике на
Эльбе» — пьесе, специально написанной в
честь возвращения короля Саксонии из
плена, с музыкой капельмейстера К. М. фон
Вебера. Там я изображал в живой картине
ангела, зашитого в трико с крыльями за
спиной, в грациозной позе, которую я с
трудом разучил. Помню также, что по этому
случаю мне дали большой торт с глазурью,
который, как меня уверяли, король
предназначал лично мне.

1/2846