Моя жизнь
Рихарда Вагнера
В ДВУХ ТОМАХ
Том 1
ПРЕДИСЛОВИЕ
Содержание этих томов было записано
непосредственно с моих слов на протяжении
нескольких лет моей подругой и женой,
пожелавшей, чтобы я поведал ей историю
своей жизни. Мы оба желали, чтобы
подробности моей жизни были доступны
нашей семье и нашим искренним и
преданным друзьям; и потому мы решили, во
избежание возможного уничтожения
единственной рукописи, напечатать
небольшой тираж за собственный счёт.
Ценность этой автобиографии состоит в её
безыскусной правдивости, которая при
данных обстоятельствах является
единственным её оправданием, а потому мои
слова должны были сопровождаться
точными именами и датами; следовательно,
об их публикации не могло быть и речи
вплоть до некоторого времени после моей
смерти — если только интерес к ним
сохранится у наших потомков, — и по этому
поводу я намерен оставить указания в своём
завещании.
Если же, с другой стороны, мы не
отказываем некоторым близким друзьям в
возможности ознакомиться с этими бумагами
теперь, то лишь потому, что, полагаясь на их
искренний интерес к содержанию, мы
уверены: они не передадут своих знаний тем,
кто не разделяет их чувств в этом деле.
Рихард Вагнер
МОЯ ЖИЗНЬ
ЧАСТЬ 1
1813–1842
Я родился в Лейпциге 22 мая 1813 года, в
комнате на втором этаже гостиницы
«Красный и белый лев», и двумя днями
позже был крещён в церкви Святого Фомы и
наречён Вильгельмом Рихардом.
Мой отец, Фридрих Вагнер, в момент моего
рождения служил чиновником в полиции
Лейпцига и надеялся получить должность
начальника полиции в этом городе, однако
скончался в октябре того же года. Его смерть
была отчасти вызвана огромным
напряжением, выпавшим на его долю в связи
с полицейской службой во время военных
потрясений и битвы при Лейпциге, отчасти
же тем, что он стал жертвой нервной горячки,
свирепствовавшей в то время.
Что касается положения его отца, я узнал
впоследствии, что тот занимал скромную
гражданскую должность сборщика дорожных
пошлин у Ранштадтских ворот, однако
выделялся среди людей своего звания тем,
что дал обоим сыновьям превосходное
образование: мой отец, Фридрих, изучал
право, а младший сын, Адольф, —
богословие.
Мой дядя впоследствии оказал немалое
влияние на моё развитие; мы снова встретим
его в переломный момент повествования о
моей юности.
Отец мой, которого я лишился так рано, был,
как я узнал потом, страстным любителем
поэзии и литературы вообще и питал в
особенности почти пламенную
привязанность к театру, весьма модному в те
времена среди образованных людей.
Матушка рассказывала мне, в числе прочего,
что он возил её в Лаухштадт на первое
представление «Невесты Мессинской» и что
на прогулке он указал ей на Шиллера и Гёте,
с горячим упрёком выразив удивление, что
она никогда не слышала об этих великих
людях. Говорят, что он не был совершенно
свободен от галантного интереса к актрисам.
Матушка с добродушной улыбкой
жаловалась, что ей нередко приходилось
откладывать обед, пока он ухаживал за
некоей известной тогдашней актрисой. Когда
она его бранила, он клялся, что задержался
из-за бумаг, с которыми надо было
разобраться, и в доказательство своих слов
указывал на пальцы, якобы испачканные
чернилами, но при более внимательном
рассмотрении оказывавшиеся совершенно
чистыми. Его великую страсть к театру
подтверждало и то, что он избрал актёра
Людвига Гейера в число своих ближайших
друзей.
Хотя его дружба с этим человеком, без
сомнения, объяснялась прежде всего
любовью к театру, он вместе с тем ввёл в
свою семью благороднейшего из
благодетелей; ибо этот скромный художник,
движимый горячим участием к судьбе
многочисленной семьи своего друга, столь
неожиданно оставшейся в нищете, посвятил
остаток своей жизни неустанным усилиям,
чтобы содержать и воспитывать
осиротевших детей.
Даже когда полицейский чиновник проводил
вечера в театре, достойный актёр, как
правило, занимал его место в семейном
кругу и, по всей видимости, нередко
успокаивал мою матушку, которая —
справедливо или нет — жаловалась на
легкомыслие своего мужа.
То, сколь глубоко бездомный художник,
теснимый жизнью и гонимый из стороны в
сторону, стремился обрести себя дома в
близком ему семейном кругу, подтвердилось
тем, что спустя год после смерти своего
друга он женился на его вдове и с тех пор
стал самым любящим отцом семерым
оставшимся после него детям.
В этом нелёгком предприятии ему
сопутствовало неожиданное улучшение
положения: он получил выгодный, достойный
и постоянный ангажемент в качестве
характерного актёра в недавно открытом
Придворном театре в Дрездене. Его
дарование живописца, которое уже выручало
его, когда крайняя нужда вынудила его
прервать занятия в университете, вновь
сослужило ему добрую службу в Дрездене.
Правда, он жаловался — и даже больше, чем
его критики, — что был лишён возможности
систематически изучать это искусство,
однако его необыкновенные способности, в
особенности к портретной живописи,
обеспечивали ему столь значительные
заказы, что он, к несчастью, надорвал своё
здоровье преждевременно двойными
усилиями живописца и актёра.
Однажды, когда он был приглашён в Мюнхен
на временный ангажемент в Придворном
театре, он получил через знатное
посредничество саксонского двора столь
настойчивые заказы от баварского двора на
портреты членов королевской семьи, что
счёл за лучшее вовсе расторгнуть свой
контракт. Он был также наделён поэтическим
даром. Помимо фрагментов — нередко
изысканных стихов — он написал несколько
комедий, одна из которых, «Вифлеемское
избиение младенцев», в рифмованных
александринах, часто ставилась на сцене;
она была напечатана и удостоилась самой
горячей похвалы Гёте.
Этот превосходный человек, под чьей опекой
наша семья переехала в Дрезден, когда мне
было два года, и кем у моей матушки
родилась ещё одна дочь, Цецилия, взялся
теперь и за моё воспитание с величайшей
заботой и любовью. Он желал усыновить
меня, и потому, когда меня отдали в первую
школу, дал мне своё собственное имя, так
что до четырнадцати лет мои дрезденские
однокашники знали меня как Рихарда
Гейера; и лишь спустя несколько лет после
смерти отчима, когда семья вернулась в
Лейпциг, на родину моих кровных
родственников, я снова принял фамилию
Вагнер.
Самые ранние воспоминания детства
связаны у меня с отчимом и через него — с
театром. Я хорошо помню, что он хотел бы
видеть во мне живописный талант; и его
мастерская с мольбертом и картинами
произвела на меня неизгладимое
впечатление.
Помню в особенности, как, движимый
детской страстью к подражанию, я пытался
скопировать портрет короля Саксонии
Фридриха Августа; но когда это простое
малевание должно было уступить место
серьёзному изучению рисунка, я не
выдержал — вероятно, потому, что меня
обескуражила педантичная метода моего
учителя, одного из моих кузенов, весьма
скучного человека. В раннем детстве я
однажды так ослаб после какой-то детской
болезни, что матушка рассказывала мне
впоследствии: она чуть ли не желала моей
смерти, ибо казалось, что я уже никогда не
поправлюсь.
Однако моё последующее крепкое здоровье,
по всей видимости, приятно удивило
родителей. Впоследствии я узнал о
благородной роли, которую сыграл в этом
мой превосходный отчим: он никогда не
поддавался отчаянию, невзирая на все
тяготы и заботы столь большой семьи,
неизменно оставался терпелив и не терял
надежды вытащить меня из беды.
В то время моё воображение было глубоко
захвачено знакомством с театром, в
соприкосновение с которым я приходил не
только как юный зритель из загадочной ложи
у самой сцены, открывавшей доступ за
кулисы, и не только во время посещений
гардеробной с её диковинными костюмами,
париками и прочими переодеваниями, но и
благодаря собственному участию в
представлениях. Устрашившись вида отца в
роли злодея в таких трагедиях, как «Сирота и
убийца», «Двое каторжников», я порою
участвовал в комедии.
Помню, что я выступал в «Винограднике на
Эльбе» — пьесе, специально написанной в
честь возвращения короля Саксонии из
плена, с музыкой капельмейстера К. М. фон
Вебера. Там я изображал в живой картине
ангела, зашитого в трико с крыльями за
спиной, в грациозной позе, которую я с
трудом разучил. Помню также, что по этому
случаю мне дали большой торт с глазурью,
который, как меня уверяли, король
предназначал лично мне.