The Adventures of Ferdinand Count Fathom by T. (Tobias) Smollett

The Adventures of Ferdinand Count Fathom

by Tobias Smollett

COMPLETE IN TWO PARTS

With the Author's Preface, and an Introduction
by G. H. Maynadier, Ph.D. Department of
English, Harvard University.

INTRODUCTION

The Adventures of Ferdinand Count
Fathom, Smollett's third novel, was
given to the world in 1753. Lady
Mary Wortley Montagu, writing to her
daughter, the Countess of Bute, over
a year later [January 1st, 1755],
remarked that "my friend Smollett . . .
has certainly a talent for invention,
though I think it flags a little in his
last work." Lady Mary was both right
and wrong. The inventive power
which we commonly think of as
Smollett's was the ability to work
over his own experience into realistic
fiction. Of this, Ferdinand Count
Fathom shows comparatively little.

It shows relatively little, too, of
Smollett's vigorous personality, which in
his earlier works was present to give life
and interest to almost every chapter,
were it to describe a street brawl, a
ludicrous situation, a whimsical
character, or with venomous prejudice
to gibbet some enemy. This
individuality—the peculiar spirit of the
author which can be felt rather than
described—is present in the dedication
of Fathom to Doctor ———, who is no
other than Smollett himself, and a
candid revelation of his character, by
the way, this dedication contains.

It is present, too, in the opening
chapters, which show, likewise, in
the picture of Fathom's mother,
something of the author's peculiar
"talent for invention." Subsequently,
however, there is no denying that the
Smollett invention and the Smollett
spirit both flag. And yet, in a way,
Fathom displays more invention than
any of the author's novels; it is based
far less than any other on personal
experience. Unfortunately such
thorough-going invention was not
suited to Smollett's genius.

The result is, that while uninteresting as
a novel of contemporary manners,
Fathom has an interest of its own in
that it reveals a new side of its author.
We think of Smollett, generally, as a
rambling storyteller, a rational,
unromantic man of the world, who fills
his pages with his own
oddly-metamorphosed acquaintances
and experiences. The Smollett of Count
Fathom, on the contrary, is rather a
forerunner of the romantic school, who
has created a tolerably organic tale of
adventure out of his own brain.

Though this is notably less readable
than the author's earlier works, still
the wonder is that when the man is
so far "off his beat," he should yet
know so well how to meet the
strange conditions which confront
him. To one whose idea of Smollett's
genius is formed entirely by Random
and Pickle and Humphry Clinker,
Ferdinand Count Fathom will offer
many surprises.

The first of these is the comparative
lifelessness of the book. True, here
again are action and incident galore,
but generally unaccompanied by that
rough Georgian hurly-burly, common in
Smollett, which is so interesting to
contemplate from a comfortable
distance, and which goes so far
towards making his fiction seem real.
Nor are the characters, for the most
part, life-like enough to be interesting.

There is an apparent exception, to be
sure, in the hero's mother, already
mentioned, the hardened camp-follower,
whom we confidently expect to become
vitalised after the savage fashion of
Smollett's characters. But, alas!

we have no chance to learn the lady's style
of conversation, for the few words that come
from her lips are but partially characteristic;
we have only too little chance to learn her
manners and customiss In the fourth
chapter, while she is making sure with her
dagger that all those on the field of battle
whom she wishes to rifle are really dead, an
officer of the hussars, who has been
watching her lucrative progress, unfeelingly
puts a brace of bullets into the lady's brain,
just as she raises her hand to smite him to
the heart.

Perhaps it is as well that she is thus
removed before our disappointment at the
non-fulfilment of her promise becomes
poignant. So far as we may judge from the
other personages of Count Fathom, even
this interesting Amazon would sooner or
later have turned into a wooden figure,
with a label giving the necessary
information as to her character.

Such certainly is her son, Fathom, the
hero of the book. Because he is
placarded, "Shrewd villain of
monstrous inhumanity," we are fain to
accept him for what his creator
intended; but seldom in word or deed
is he a convincingly real villain. His
friend and foil, the noble young Count
de Melvil, is no more alive than he;
and equally wooden are Joshua, the
high-minded, saint-like Jew, and that
tedious, foolish Don Diego. Neither is
the heroine alive, the peerless
Monimia, but then, in her case, want
of vitality is not surprising; the
presence of it would amaze us.

If she were a woman throbbing with life,
she would be different from Smollett's
other heroines. The "second lady" of the
melodrama, Mademoiselle de Melvil,
though by no means vivified, is yet more
real than her sister-in-law.

The fact that they are mostly
inanimate figures is not the only
surprise given us by the personages
of Count Fathom. It is a surprise to
find few of them strikingly whimsical;
it is a surprise to find them in some
cases far more distinctly conceived
than any of the people in Roderick
Random or Peregrine Pickle. In the
second of these, we saw Smollett
beginning to understand the use of
incident to indicate consistent
development of character. In Count
Fathom, he seems fully to
understand this principle of art,
though he has not learned to apply it
successfully.

And so, in spite of an excellent
conception, Fathom, as I have said,
is unreal. After all his villainies,
which he perpetrates without any
apparent qualms of conscience, it is
incredible that he should honestly
repent of his crimes. We are much
inclined to doubt when we read that
"his vice and ambition was now quite
mortified within him," the subsequent
testimony of Matthew Bramble, Esq.,
in Humphry Clinker, to the contrary,
notwithstanding.

Yet Fathom up to this point is
consistently drawn, and drawn for
a purpose:—to show that
cold-blooded roguery, though
successful for a while, will come
to grief in the end. To heighten
the effect of his scoundrel,
Smollett develops parallel with
him the virtuous Count de Melvil.
The author's scheme of thus
using one character as the foil of
another, though not conspicuous
for its originality, shows a decided
advance in the theory of
constructive technique. Only, as I
have said, Smollett's execution is
now defective.

"But," one will naturally ask, "if Fathom
lacks the amusing, and not infrequently
stimulating, hurly-burly of Smollett's
former novels; if its characters, though
well-conceived, are seldom divertingly
fantastic and never thoroughly animate;
what makes the book interesting?" The
surprise will be greater than ever when
the answer is given that, to a large
extent, the plot makes Fathom
interesting. Yes, Smollett, hitherto
indifferent to structure, has here written
a story in which the plot itself, often
clumsy though it may be, engages a
reader's attention.

One actually wants to know whether the
young Count is ever going to receive
consolation for his sorrows and inflict
justice on his basely ungrateful
pensioner. And when, finally, all turns
out as it should, one is amazed to find
how many of the people in the book
have helped towards the designed
conclusion. Not all of them, indeed, nor
all of the adventures, are indispensable,
but it is manifest at the end that much,
which, for the time, most readers think
irrelevant—such as Don Diego's
history—is, after all, essential.

It has already been said that in Count
Fathom Smollett appears to some
extent as a romanticist, and this is
another fact which lends interest to the
book. That he had a powerful
imagination is not a surprise. Any one
versed in Smollett has already seen it in
the remarkable situations which he has
put before us in his earlier works.
These do not indicate, however, that
Smollett possessed the imagination
which could excite romantic interest; for
in Roderick Random and in Peregrine
Pickle, the wonderful situations serve
chiefly to amuse.

In Fathom, however, there are some
designed to excite horror; and one, at
least, is eminently successful. The
hero's night in the wood between
Bar-le-duc and Chalons was no doubt
more blood-curdling to our
eighteenth-century ancestors than it is
to us, who have become acquainted
with scores of similar situations in the
small number of exciting romances
which belong to literature, and in the
greater number which do not.

Still, even to-day, a reader, with his taste
jaded by trashy novels, will be conscious
of Smollett's power, and of several thrills,
likewise, as he reads about Fathom's
experience in the loft in which the beldame
locks him to pass the night.

This situation is melodramatic rather than
romantic, as the word is used technically
in application to eighteenth and
nineteenth-century literature. There is no
little in Fathom, however, which is
genuinely romantic in the latter sense.
Such is the imprisonment of the Countess
in the castle-tower, whence she waves her
handkerchief to the young Count, her son
and would-be rescuer. And especially so is
the scene in the church, when Renaldo
(the very name is romantic) visits at
midnight the supposed grave of his
lady-love. While he was waiting for the
sexton to open the door, his "soul . . .

was wound up to the highest pitch of
enthusiastic sorrow. The uncommon darkness, .
. . the solemn silence, and lonely situation of the
place, conspired with the occasion of his
coming, and the dismal images of his fancy, to
produce a real rapture of gloomy expectation,
which the whole world could not have
persuaded him to disappoint.

The clock struck twelve, the owl screeched from
the ruined battlement, the door was opened by
the sexton, who, by the light of a glimmering
taper, conducted the despairing lover to a
dreary aisle, and stamped upon the ground with
his foot, saying, 'Here the young lady lies
interred.'"

We have here such an amount of the
usual romantic machinery of the
"grave-yard" school of poets—that
school of which Professor W. L.
Phelps calls Young, in his Night
Thoughts, the most "conspicuous
exemplar"—that one is at first inclined
to think Smollett poking fun at it. The
context, however, seems to prove that
he was perfectly serious. It is
interesting, then, as well as surprising,
to find traces of the romantic spirit in
his fiction over ten years before
Walpole's Castle of Otranto.

It is also interesting to find so much
melodramatic feeling in him, because it makes
stronger the connection between him and his
nineteenth-century disciple, Dickens.

From all that I have said, it must not be
thought that the usual Smollett is always,
or almost always, absent from Count
Fathom. I have spoken of the dedication
and of the opening chapters as what we
might expect from his pen. There are,
besides, true Smollett strokes in the
scenes in the prison from which Melvil
rescues Fathom, and there is a good deal
of the satirical Smollett fun in the
description of Fathom's ups and downs,
first as the petted beau, and then as the
fashionable doctor.

Приключения Фердинанда графа Фэтома

Тобайас Смоллетт

В ДВУХ ЧАСТЯХ — ПОЛНОЕ ИЗДАНИЕ

С предисловием автора и введением Г. Г.
Мейнадье, доктора философии Кафедра
английского языка, Гарвардский университет.

ВВЕДЕНИЕ

«Приключения Фердинанда графа Фэтома»,
третий роман Смоллетта, были явлены миру
в 1753 году. Леди Мэри Уортли Монтегю,
писавшая своей дочери, графине Бют, более
чем год спустя [1 января 1755 года],
заметила, что «мой друг Смоллетт...
несомненно обладает талантом к
изобретательству, хотя, думаю, в последнем
его сочинении он несколько иссяк». Леди
Мэри была одновременно права и не права.
Изобретательная сила, которую мы обычно
считаем отличительной чертой Смоллетта,
состояла в умении перерабатывать
собственный опыт в реалистическую прозу.
Этого в «Фердинанде графе Фэтоме»
сравнительно мало.

Сравнительно мало в нём и яркой личности
самого Смоллетта, которая в ранних его
произведениях присутствовала повсюду,
оживляя почти каждую главу — будь то
описание уличной потасовки, нелепой
ситуации, причудливого персонажа или
злобного выставления на позор
какого-нибудь врага. Эта самобытность —
особый дух автора, который ощущается, а не
поддаётся описанию — присутствует в
посвящении «Фэтома» некоему Доктору
———, под которым скрывается не кто иной,
как сам Смоллетт; и кстати, это посвящение
содержит откровенное раскрытие его
характера.

Она присутствует и в начальных главах,
которые обнаруживают — в том числе в
образе матери Фэтома — нечто от особого
авторского «таланта к изобретательству».
Однако в дальнейшем нельзя отрицать, что и
смоллеттовская выдумка, и смоллеттовский
дух иссякают. И всё же в каком-то смысле
«Фэтом» являет больше изобретательности,
чем любой другой роман автора; он
значительно меньше, чем остальные,
опирается на личный опыт. К сожалению,
столь последовательная изобретательность
не отвечала природному дарованию
Смоллетта.

В итоге, не представляя интереса как роман
о нравах современного общества, «Фэтом»
обладает собственной ценностью: он
открывает новую грань своего создателя. Мы
привыкли видеть в Смоллетте бесшабашного
рассказчика, рационального, чуждого
романтики человека света, который
заполняет страницы причудливо
преображёнными знакомцами и
происшествиями.
Смоллетт же «Графа Фэтома», напротив,
скорее предтеча романтической школы,
создавший из собственного воображения
цельную авантюрную повесть.

Хотя она заметно уступает в
занимательности ранним произведениям
автора, поражает то, что когда писатель так
далеко выходит за пределы «привычного
русла», он всё же столь умело справляется
со странными условиями, с которыми
сталкивается. Тому, чьё представление о
гении Смоллетта сложилось исключительно
по «Рэндому», «Пиклу» и «Хамфри
Клинкеру», «Фердинанд граф Фэтом»
преподнесёт немало неожиданностей.

Первая из них — сравнительная
безжизненность книги. Да, здесь снова в
изобилии действие и события, однако, как
правило, без той грубой георгианской
сутолоки, привычной у Смоллетта, которую
так занятно созерцать с безопасного
расстояния и которая в немалой мере
придаёт его прозе ощущение подлинности.
Да и персонажи по большей части
недостаточно живы, чтобы вызывать
интерес.

Кажущимся исключением служит, пожалуй,
мать героя, уже упомянутая нами
закоренелая маркитантка, от которой мы с
полной уверенностью ожидаем, что она
оживёт в духе свирепых образов Смоллетта.
Но увы!

нам не суждено узнать стиль речи этой
дамы, ибо немногие слова, слетающие с её
уст, лишь отчасти её характеризуют; нам
слишком мало выпадает возможностей
изучить её нравы и привычки. В четвёртой
главе, в то время как она убеждается
кинжалом, что все на поле сражения, кого
она желает обобрать, действительно
мертвы, гусарский офицер, наблюдавший за
её прибыльным занятием, бессердечно
всаживает даме пару пуль в голову как раз
тогда, когда та заносит руку, чтобы поразить
его в сердце.

Пожалуй, и к лучшему, что она вот так
удалена со сцены прежде, чем
разочарование от несбывшихся ожиданий
станет невыносимым. Насколько можно
судить по остальным персонажам «Графа
Фэтома», даже эта занятная амазонка рано
или поздно превратилась бы в деревянную
фигуру с ярлыком, сообщающим
необходимые сведения о её характере.

Таков, несомненно, её сын Фэтом, герой
книги. Поскольку на нём написано «Хитрый
злодей чудовищной бесчеловечности», нам
волей-неволей приходится принимать его
таким, каким задумал его творец; но редко
словом или делом предстаёт он убедительно
настоящим злодеем. Его друг и антипод,
благородный молодой граф де Мельвиль,
столь же безжизнен; и столь же
деревянными выглядят Джошуа —
благородный, почти святой еврей — и этот
нудный, нелепый Дон Диего. Не живёт и
героиня — несравненная Монимия; впрочем,
в её случае отсутствие жизненности не
удивительно:
её присутствие поразило бы нас.

Будь она женщиной, трепещущей от жизни,
она отличалась бы от прочих героинь
Смоллетта. «Вторая дама» этой мелодрамы,
мадемуазель де Мельвиль, хотя отнюдь не
оживлённая, всё же более реальна, чем её
невестка.

То, что персонажи по большей части
бесплотны, — не единственная
неожиданность, которую преподносят нам
действующие лица «Графа Фэтома».
Удивляет, что среди них почти нет
по-настоящему причудливых; удивляет, что в
ряде случаев они очерчены значительно
отчётливее, чем любой из героев «Родрика
Рэндома» или «Перегрина Пикля». Во
втором из этих романов мы видели, как
Смоллетт начинает понимать, как
использовать событие для обозначения
последовательного развития характера. В
«Графе Фэтоме» он, по всей видимости,
вполне постиг этот художественный принцип,
хотя так и не научился применять его с
успехом.

Вот почему, вопреки превосходному
замыслу, Фэтом, как я уже говорил, лишён
правдоподобия. После всех его злодеяний,
которые он творит без видимых угрызений
совести, невозможно поверить, что он
способен искренне раскаяться в своих
преступлениях. Нас охватывает нешуточное
сомнение, когда мы читаем, что «пороки и
честолюбие в нём совершенно угасли», — и
последующее свидетельство Мэтью
Брэмбла, эсквайра, в «Хамфри Клинкере»,
противоречащее этому, ничуть не
рассеивает его.

Тем не менее до этого момента Фэтом
выписан последовательно — и с
определённой целью: показать, что
хладнокровное мошенничество, сколь бы
удачливым оно ни было поначалу, неизбежно
приходит к краху. Чтобы усилить эффект от
своего негодяя, Смоллетт развивает
параллельно с ним образ добродетельного
графа де Мельвиля. Авторский замысел —
использовать один персонаж как фон для
другого — не блещет оригинальностью,
однако свидетельствует о заметном
прогрессе в теории повествовательной
техники.
Только исполнение у Смоллетта, как я уже
говорил, на сей раз оставляет желать
лучшего.

«Но, — спросит иной читатель, — если в
«Фэтоме» нет той занятной и нередко
будоражащей сутолоки, что отличала
прежние романы Смоллетта; если
персонажи, при всей их продуманности,
редко восхитительно причудливы и никогда
по-настоящему не оживают — что же делает
книгу занимательной?» Удивление будет
ещё сильнее, когда окажется, что в
значительной мере книгу занимает именно
сюжет. Да, Смоллетт, прежде равнодушный к
композиции, написал здесь историю, в
которой сам по себе сюжет — пусть нередко
неуклюжий — удерживает внимание
читателя.

Поистине хочется узнать, суждено ли
молодому графу обрести утешение в своих
скорбях и свершить справедливость над
неблагодарным питомцем.
И когда в финале всё оборачивается так, как
должно, поражаешься тому, сколько
персонажей книги послужили движению к
задуманной развязке. Не все из них,
разумеется, и не все приключения,
оказываются необходимыми, но в конце ясно
видно, что многое, представлявшееся
большинству читателей излишним —
например, история Дона Диего, — в итоге
оказывается существенным.

Уже было сказано, что в «Графе Фэтоме»
Смоллетт в известной мере выступает
романтиком, и это ещё одна черта,
придающая книге интерес.
То, что у него было мощное воображение, не
удивительно. Любой, знакомый со
Смоллеттом, уже видел это в замечательных
ситуациях, которые он ставил перед нами в
своих ранних произведениях. Они, однако, не
свидетельствуют о том, что Смоллетт
обладал воображением, способным
возбуждать романтический интерес; ибо в
«Родрике Рэндоме» и в «Перегрине Пикле»
удивительные ситуации служат главным
образом забаве.

В «Фэтоме» же есть ситуации, рассчитанные
на возбуждение ужаса; и одна из них по
меньшей мере неоспоримо удалась. Ночь
героя в лесу между Бар-ле-Дюком и
Шалоном была, без сомнения, более
леденящей кровь для наших предков
восемнадцатого века, чем для нас, успевших
познакомиться с десятками подобных
ситуаций — как в немногих захватывающих
романах, принадлежащих к подлинной
литературе, так и в значительно большем
числе тех, что к ней не относятся.

И всё же даже сегодня читатель, чей вкус
притуплён низкопробными романами,
почувствует силу Смоллетта и не один раз
содрогнётся, читая о ночных переживаниях
Фэтома на чердаке, куда старуха запирает
его до утра.

Эта ситуация скорее мелодраматична,
нежели романтична в том смысле, в каком
это слово применяется в литературе
восемнадцатого и девятнадцатого веков.
Однако в «Фэтоме» немало подлинно
романтического — уже в последнем
значении. Таково заточение графини в
замковой башне, откуда она машет платком
молодому графу, своему сыну и
несостоявшемуся избавителю. И особенно
такова сцена в церкви, когда Ренальдо (само
это имя звучит романтически) в полночь
посещает мнимую могилу своей
возлюбленной. Пока он ждал, когда
пономарь отопрёт дверь, его «душа...

была взвинчена до высшего предела
восторженной скорби. Непривычная тьма...
торжественная тишина и уединённость этого
места в сочетании с причиной его прихода и
мрачными образами, рождёнными
воображением, породили истинный экстаз
сумрачного предвкушения, разрушить
которое не было бы в силах всё золото мира.

Пробило двенадцать, сова закричала с
разрушенного зубца стены, дверь отворил
пономарь, который при свете мерцающей
свечи проводил убитого горем влюблённого в
мрачный придел и топнул ногой об пол,
промолвив: «Вот здесь молодая леди и
погребена»."

Перед нами столь изобильный набор
привычных романтических атрибутов
«кладбищенской» школы поэтов — той
школы, в которой профессор У. Л.
Фелпс называет Янга с его «Ночными
думами» самым «выдающимся
представителем», — что поначалу хочется
думать, будто Смоллетт потешается над ней.
Однако контекст, по всей видимости,
доказывает, что он был совершенно
серьёзен. Тем интереснее и удивительнее
обнаружить следы романтического духа в его
прозе более чем за десять лет до «Замка
Отранто» Уолпола.

Столь же интересно найти в нём так много
мелодраматического чувства, ибо это
укрепляет связь между ним и его учеником в
девятнадцатом веке — Диккенсом.

Из всего сказанного мною не следует
заключать, что привычный Смоллетт всегда
или почти всегда отсутствует в «Графе
Фэтоме». Я уже говорил о посвящении и
начальных главах как о том, чего можно было
ожидать от его пера. Есть, кроме того,
истинно смоллеттовские штрихи в сценах в
тюрьме, из которой Мельвиль вызволяет
Фэтома, и немало сатирического
смоллеттовского юмора в описании взлётов
и падений Фэтома — сначала в роли
избалованного щёголя, а затем в роли
модного врача.

1/2349