Jane Eyre: An Autobiography by Charlotte Brontë

Jane Eyre: An Autobiography

JANE EYRE

AN AUTOBIOGRAPHY

by Charlotte Brontë

PREFACE

A preface to the first edition of "Jane Eyre" being
unnecessary, I gave none: this second edition
demands a few words both of acknowledgment
and miscellaneous remark.

My thanks are due in
three quarters.

To the Public, for the indulgent ear it
has inclined to a plain tale with few
pretensions.

To the Press, for the fair field its
honest suffrage has opened to an
obscure aspirant.

To my Publishers, for the aid their
tact, their energy, their practical
sense and frank liberality have
afforded an unknown and
unrecommended Author.

The Press and the Public are but vague
personifications for me, and I must
thank them in vague terms; but my
Publishers are definite: so are certain
generous critics who have encouraged
me as only large-hearted and
high-minded men know how to
encourage a struggling stranger; to
them, i.e., to my Publishers and the
select Reviewers, I say cordially,
Gentlemen, I thank you from my heart.

Having thus acknowledged what I
owe those who have aided and
approved me, I turn to another class;
a small one, so far as I know, but
not, therefore, to be overlooked. I
mean the timorous or carping few
who doubt the tendency of such
books as "Jane Eyre:" in whose eyes
whatever is unusual is wrong; whose
ears detect in each protest against
bigotry—that parent of crime—an
insult to piety, that regent of God on
earth. I would suggest to such
doubters certain obvious distinctions;
I would remind them of certain
simple truths.

Conventionality is not morality.
Self-righteousness is not religion. To
attack the first is not to assail the last. To
pluck the mask from the face of the
Pharisee, is not to lift an impious hand to
the Crown of Thorns.

These things and deeds are diametrically
opposed: they are as distinct as is vice
from virtue. Men too often confound them:
they should not be confounded:
appearance should not be mistaken for
truth; narrow human doctrines, that only
tend to elate and magnify a few, should
not be substituted for the world-redeeming
creed of Christ. There is—I repeat it—a
difference; and it is a good, and not a bad
action to mark broadly and clearly the line
of separation between them.

The world may not like to see these
ideas dissevered, for it has been
accustomed to blend them; finding it
convenient to make external show
pass for sterling worth—to let
white-washed walls vouch for clean
shrines. It may hate him who dares
to scrutinise and expose—to rase
the gilding, and show base metal
under it—to penetrate the sepulchre,
and reveal charnel relics: but hate as
it will, it is indebted to him.

Ahab did not like Micaiah, because he never
prophesied good concerning him, but evil;
probably he liked the sycophant son of
Chenaanah better; yet might Ahab have
escaped a bloody death, had he but stopped his
ears to flattery, and opened them to faithful
counsel.

There is a man in our own days whose
words are not framed to tickle delicate
ears: who, to my thinking, comes
before the great ones of society, much
as the son of Imlah came before the
throned Kings of Judah and Israel; and
who speaks truth as deep, with a
power as prophet-like and as vital—a
mien as dauntless and as daring. Is
the satirist of "Vanity Fair" admired in
high places?

I cannot tell; but I think if some of
those amongst whom he hurls the
Greek fire of his sarcasm, and over
whom he flashes the levin-brand of
his denunciation, were to take his
warnings in time—they or their seed
might yet escape a fatal
Rimoth-Gilead.

Why have I alluded to this man? I have
alluded to him, Reader, because I think
I see in him an intellect profounder and
more unique than his contemporaries
have yet recognised; because I regard
him as the first social regenerator of the
day—as the very master of that working
corps who would restore to rectitude
the warped system of things; because I
think no commentator on his writings
has yet found the comparison that suits
him, the terms which rightly
characterise his talent. They say he is
like Fielding: they talk of his wit,
humour, comic powers.

He resembles Fielding as an eagle
does a vulture: Fielding could stoop
on carrion, but Thackeray never
does. His wit is bright, his humour
attractive, but both bear the same
relation to his serious genius that the
mere lambent sheet-lightning playing
under the edge of the summer- cloud
does to the electric death-spark hid
in its womb. Finally, I have alluded to
Mister Thackeray, because to
him—if he will accept the tribute of a
total stranger—I have dedicated this
second edition of "JANE EYRE."

CURRER BELL.

December 21st, 1847.

NOTE TO THE THIRD EDITION

I avail myself of the opportunity
which a third edition of "Jane Eyre"
affords me, of again addressing a
word to the Public, to explain that my
claim to the title of novelist rests on
this one work alone. If, therefore, the
authorship of other works of fiction
has been attributed to me, an honour
is awarded where it is not merited;
and consequently, denied where it is
justly due.

This explanation will serve to rectify
mistakes which may already have
been made, and to prevent future
errors.

CURRER BELL.

April 13th, 1848.

CHAPTER 1

There was no possibility of taking a walk
that day. We had been wandering, indeed,
in the leafless shrubbery an hour in the
morning; but since dinner (Missis Reed,
when there was no company, dined early)
the cold winter wind had brought with it
clouds so sombre, and a rain so
penetrating, that further outdoor exercise
was now out of the question.

I was glad of it: I never liked long walks,
especially on chilly afternoons: dreadful
to me was the coming home in the raw
twilight, with nipped fingers and toes,
and a heart saddened by the chidings
of Bessie, the nurse, and humbled by
the consciousness of my physical
inferiority to Eliza, John, and Georgiana
Reed.

The said Eliza, John, and Georgiana were now
clustered round their mama in the
drawing-room: she lay reclined on a sofa by the
fireside, and with her darlings about her (for the
time neither quarrelling nor crying) looked
perfectly happy.

ДЖЕЙН ЭЙР

АВТОБИОГРАФИЯ

Шарлотты Бронте

ПРЕДИСЛОВИЕ

Предисловие к первому изданию «Джейн
Эйр» было излишним, и я его не дала:
это второе издание требует нескольких слов
— и признательности, и разных замечаний.

Моя благодарность причитается в трёх
направлениях.

Публике — за снисходительный слух,
склонённый ею к простой повести с
немногими притязаниями.

Прессе — за честное поле, которое её
открытое одобрение распахнуло перед
безвестным соискателем.

Моим Издателям — за помощь, которую их
такт, их энергия, их практическое чутьё и
прямодушная щедрость оказали
неизвестному и никем не рекомендованному
Автору.

Пресса и Публика для меня — лишь
расплывчатые олицетворения, и я должна
благодарить их в расплывчатых выражениях;
но мои Издатели вполне определённы:
таковы же и некоторые великодушные
критики, поддержавшие меня так, как умеют
поддержать борющегося чужака лишь
широкосердечные и высокодушные люди;
им, то есть моим Издателям и избранным
Рецензентам, я говорю сердечно: господа, я
благодарю вас от всего сердца.

Воздав должное тем, кто помог и одобрил
меня, я обращаюсь к другому разряду;
немногочисленному, насколько мне известно,
— но не менее, однако, достойному
внимания. Я имею в виду боязливых или
придирчивых немногих, сомневающихся в
направлении таких книг, как «Джейн Эйр»: в
чьих глазах всё необычное есть
неправильное; чьи уши в каждом протесте
против ханжества — этого родителя
преступления — слышат оскорбление
благочестия, этого наместника Бога на
земле. Я хотела бы указать таким
сомневающимся на некоторые очевидные
различия; я хотела бы напомнить им о
некоторых простых истинах.

Условность — это не нравственность.
Самодовольство — это не религия. Нападать
на первое — не значит посягать на
последнее. Сорвать маску с лица Фарисея —
не значит поднять нечестивую руку к
Терновому венцу.

Эти вещи и поступки диаметрально
противоположны: они столь же различны, как
порок и добродетель. Люди слишком часто
смешивают их: их не следует смешивать:
видимость не должна приниматься за истину;
узкие людские догмы, которые лишь
возвышают и прославляют немногих, не
должны подменять собою искупляющий мир
символ веры Христа. Есть — я повторяю это
— разница; и это доброе, а не дурное дело
— широко и ясно провести черту
разграничения между ними.

Миру, быть может, не понравится видеть эти
идеи разлучёнными, ибо он привык
смешивать их; ему удобно выдавать
внешнее показное за подлинное достоинство
— позволять выбеленным стенам ручаться
за чистоту святынь. Он, быть может,
возненавидит того, кто дерзнёт исследовать
и разоблачать — соскоблить позолоту и
обнажить неблагородный металл под ней —
проникнуть в склеп и явить останки
мертвецов: но как бы он ни ненавидел, он
этому человеку обязан.

Ахав не любил Михея, ибо тот никогда не
пророчил ему добра, а только зло; вероятно,
он предпочитал ему льстивого сына
Хенааны; однако Ахав мог бы избежать
кровавой смерти, если бы лишь заткнул уши
от лести и открыл их навстречу верному
совету.

Есть в наши дни человек, чьи слова не
предназначены щекотать нежный слух: кто,
по моему разумению, предстаёт перед
великими мира сего подобно тому, как сын
Имлая предстал перед восседавшими на
тронах царями Иудеи и Израиля; и кто
говорит столь же глубокую правду с силой
столь же пророческой и столь же живой — с
видом столь же бесстрашным и смелым.
Вызывает ли сатирик «Ярмарки тщеславия»
восхищение в высоких сферах?

Не могу сказать; но мне думается, если бы
некоторые из тех, в кого он мечет греческий
огонь своего сарказма и над кем сверкает он
молниеносным клинком своих обличений,
вовремя прислушались к его
предупреждениям — они или их потомки ещё
могли бы избежать рокового Рамофа
Галаадского.

Зачем я упомянула этого человека? Я
упомянула его, Читатель, потому что мне
кажется, будто я вижу в нём ум более
глубокий и самобытный, нежели успели
признать его современники; потому что я
считаю его первым общественным
обновителем дня — подлинным вождём того
деятельного отряда, кто стремится вернуть
искорёженный порядок вещей к праведности;
потому что, думаю, ни один толкователь его
сочинений ещё не нашёл сравнения, которое
ему подходило бы, ни слов, верно
характеризующих его дарование. Говорят, он
похож на Филдинга: толкуют о его остроумии,
юморе, комических способностях.

Он похож на Филдинга не более, чем орёл на
стервятника: Филдинг мог опуститься до
падали, но Теккерей — никогда. Его
остроумие блестяще, его юмор
привлекателен, однако оба они относятся к
его серьёзному гению так, как безобидные
зарницы, играющие под краем летнего
облака, — к смертоносной электрической
искре, скрытой в его недрах. Наконец, я
упомянула господина Теккерея потому, что
ему — если он соблаговолит принять дань
совершенно незнакомого человека — я
посвятила это второе издание
«ДЖЕЙН ЭЙР».

КАРРЕР БЕЛЛ.

21 декабря 1847 года.

ПРИМЕЧАНИЕ К ТРЕТЬЕМУ ИЗДАНИЮ

Я пользуюсь возможностью, которую
предоставляет третье издание «Джейн Эйр»,
чтобы вновь обратиться к читателям и
пояснить, что моё право на звание
романиста основывается лишь на этом
единственном произведении. Если, таким
образом, авторство других художественных
сочинений было приписано мне, то честь
оказана тому, кто её не заслужил, и,
следовательно, отнята у того, кому она
справедливо принадлежит.

Это пояснение послужит исправлению
ошибок, которые, возможно, уже были
допущены, и предотвращению заблуждений
в будущем.

КАРРЕР БЕЛЛ.

13 апреля 1848 года.

ГЛАВА 1

В тот день не было никакой возможности
выйти на прогулку. Мы бродили, правда, в
голом кустарнике около часа утром; но после
обеда (миссис Рид, в отсутствие гостей,
обедала рано) холодный зимний ветер
принёс тучи столь мрачные и дождь столь
пронизывающий, что дальнейшие прогулки
на свежем воздухе стали теперь совершенно
невозможны.

Я была рада этому: я никогда не любила
долгих прогулок, особенно в холодные
послеполудни:
страшно было возвращаться домой в сырых
сумерках с онемевшими пальцами рук и ног и
с сердцем, удручённым упрёками Бесси-няни
и смирённым сознанием моей физической
неполноценности в сравнении с Элизой,
Джоном и Джорджианой Рид.

Упомянутые Элиза, Джон и Джорджиана
теперь теснились вокруг своей мамы в
гостиной: она возлежала на диване у камина,
и со своими любимцами подле неё (в тот час
не ссорившимися и не плакавшими)
выглядела совершенно счастливой.

1/4690