The Brothers Karamazov by Fyodor Dostoyevsky

The Brothers Karamazov

by Fyodor Dostoyevsky

PART 1

Book 1. The History Of A Family

Chapter 1.

Fyodor Pavlovitch Karamazov

Alexey Fyodorovitch Karamazov was the
third son of Fyodor Pavlovitch Karamazov,
a land owner well known in our district in
his own day, and still remembered among
us owing to his gloomy and tragic death,
which happened thirteen years ago, and
which I shall describe in its proper place.
For the present I will only say that this
"landowner"—for so we used to call him,
although he hardly spent a day of his life
on his own estate—was a strange type,
yet one pretty frequently to be met with, a
type abject and vicious and at the same
time senseless.

But he was one of those senseless
persons who are very well capable of
looking after their worldly affairs, and,
apparently, after nothing else. Fyodor
Pavlovitch, for instance, began with next to
nothing; his estate was of the smallest; he
ran to dine at other men's tables, and
fastened on them as a toady, yet at his
death it appeared that he had a hundred
thousand roubles in hard cash. At the
same time, he was all his life one of the
most senseless, fantastical fellows in the
whole district.

I repeat, it was not stupidity—the
majority of these fantastical fellows
are shrewd and intelligent
enough—but just senselessness,
and a peculiar national form of it.

He was married twice, and had three sons,
the eldest, Dmitri, by his first wife, and two,
Ivan and Alexey, by his second. Fyodor
Pavlovitch's first wife, Adelaïda Ivanovna,
belonged to a fairly rich and distinguished
noble family, also landowners in our
district, the Miüsovs. How it came to pass
that an heiress, who was also a beauty,
and moreover one of those vigorous,
intelligent girls, so common in this
generation, but sometimes also to be
found in the last, could have married such
a worthless, puny weakling, as we all
called him, I won't attempt to explain.

I knew a young lady of the last
"romantic" generation who after some
years of an enigmatic passion for a
gentleman, whom she might quite
easily have married at any moment,
invented insuperable obstacles to their
union, and ended by throwing herself
one stormy night into a rather deep and
rapid river from a high bank, almost a
precipice, and so perished, entirely to
satisfy her own caprice, and to be like
Shakespeare's Ophelia.

Indeed, if this precipice, a chosen and
favorite spot of hers, had been less
picturesque, if there had been a prosaic flat
bank in its place, most likely the suicide
would never have taken place. This is a
fact, and probably there have been not a
few similar instances in the last two or
three generations. Adelaïda Ivanovna
Miüsov's action was similarly, no doubt, an
echo of other people's ideas, and was due
to the irritation caused by lack of mental
freedom. She wanted, perhaps, to show
her feminine independence, to override
class distinctions and the despotism of her
family.

And a pliable imagination persuaded her,
we must suppose, for a brief moment, that
Fyodor Pavlovitch, in spite of his parasitic
position, was one of the bold and ironical
spirits of that progressive epoch, though
he was, in fact, an ill‐natured buffoon and
nothing more. What gave the marriage
piquancy was that it was preceded by an
elopement, and this greatly captivated
Adelaïda Ivanovna's fancy. Fyodor
Pavlovitch's position at the time made him
specially eager for any such enterprise, for
he was passionately anxious to make a
career in one way or another.

To attach himself to a good family and
obtain a dowry was an alluring
prospect. As for mutual love it did not
exist apparently, either in the bride or in
him, in spite of Adelaïda Ivanovna's
beauty. This was, perhaps, a unique
case of the kind in the life of Fyodor
Pavlovitch, who was always of a
voluptuous temper, and ready to run
after any petticoat on the slightest
encouragement. She seems to have
been the only woman who made no
particular appeal to his senses.

Immediately after the elopement Adelaïda
Ivanovna discerned in a flash that she had no
feeling for her husband but contempt. The
marriage accordingly showed itself in its true
colors with extraordinary rapidity. Although
the family accepted the event pretty quickly
and apportioned the runaway bride her
dowry, the husband and wife began to lead a
most disorderly life, and there were
everlasting scenes between them.

It was said that the young wife showed
incomparably more generosity and
dignity than Fyodor Pavlovitch, who, as
is now known, got hold of all her money
up to twenty‐five thousand roubles as
soon as she received it, so that those
thousands were lost to her for ever. The
little village and the rather fine town
house which formed part of her dowry
he did his utmost for a long time to
transfer to his name, by means of some
deed of conveyance.

He would probably have succeeded, merely
from her moral fatigue and desire to get rid of
him, and from the contempt and loathing he
aroused by his persistent and shameless
importunity. But, fortunately, Adelaïda
Ivanovna's family intervened and
circumvented his greediness. It is known for a
fact that frequent fights took place between
the husband and wife, but rumor had it that
Fyodor Pavlovitch did not beat his wife but
was beaten by her, for she was a
hot‐tempered, bold, dark‐browed, impatient
woman, possessed of remarkable physical
strength.

Finally, she left the house and ran away
from Fyodor Pavlovitch with a destitute
divinity student, leaving Mitya, a child of
three years old, in her husband's hands.
Immediately Fyodor Pavlovitch introduced
a regular harem into the house, and
abandoned himself to orgies of
drunkenness. In the intervals he used to
drive all over the province, complaining
tearfully to each and all of Adelaïda
Ivanovna's having left him, going into
details too disgraceful for a husband to
mention in regard to his own married life.

What seemed to gratify him and flatter his
self‐love most was to play the ridiculous
part of the injured husband, and to parade
his woes with embellishments.

"One would think that you'd got a promotion,
Fyodor Pavlovitch, you seem so pleased in
spite of your sorrow," scoffers said to him.
Many even added that he was glad of a new
comic part in which to play the buffoon, and
that it was simply to make it funnier that he
pretended to be unaware of his ludicrous
position. But, who knows, it may have been
simplicity. At last he succeeded in getting on
the track of his runaway wife. The poor
woman turned out to be in Petersburg, where
she had gone with her divinity student, and
where she had thrown herself into a life of
complete emancipation.

Fyodor Pavlovitch at once began bustling
about, making preparations to go to
Petersburg, with what object he could not
himself have said. He would perhaps have
really gone; but having determined to do so
he felt at once entitled to fortify himself for the
journey by another bout of reckless drinking.
And just at that time his wife's family received
the news of her death in Petersburg. She had
died quite suddenly in a garret, according to
one story, of typhus, or as another version
had it, of starvation.

Fyodor Pavlovitch was drunk when he
heard of his wife's death, and the story is
that he ran out into the street and began
shouting with joy, raising his hands to
Heaven: "Lord, now lettest Thou Thy
servant depart in peace," but others say
he wept without restraint like a little child,
so much so that people were sorry for him,
in spite of the repulsion he inspired. It is
quite possible that both versions were
true, that he rejoiced at his release, and at
the same time wept for her who released
him. As a general rule, people, even the
wicked, are much more naïve and
simple‐hearted than we suppose. And we
ourselves are, too.

Chapter 2.

He Gets Rid Of His Eldest Son

You can easily imagine what a father such a
man could be and how he would bring up his
children. His behavior as a father was exactly
what might be expected. He completely
abandoned the child of his marriage with
Adelaïda Ivanovna, not from malice, nor
because of his matrimonial grievances, but
simply because he forgot him. While he was
wearying every one with his tears and
complaints, and turning his house into a sink
of debauchery, a faithful servant of the family,
Grigory, took the three‐year‐old Mitya into
his care. If he hadn't looked after him there
would have been no one even to change the
baby's little shirt.

It happened moreover that the child's relations
on his mother's side forgot him too at first. His
grandfather was no longer living, his widow,
Mitya's grandmother, had moved to Moscow,
and was seriously ill, while his daughters were
married, so that Mitya remained for almost a
whole year in old Grigory's charge and lived
with him in the servant's cottage. But if his
father had remembered him (he could not,
indeed, have been altogether unaware of his
existence) he would have sent him back to the
cottage, as the child would only have been in
the way of his debaucheries.

But a cousin of Mitya's mother, Pyotr
Alexandrovitch Miüsov, happened to return
from Paris. He lived for many years
afterwards abroad, but was at that time quite
a young man, and distinguished among the
Miüsovs as a man of enlightened ideas and
of European culture, who had been in the
capitals and abroad. Towards the end of his
life he became a Liberal of the type common
in the forties and fifties. In the course of his
career he had come into contact with many of
the most Liberal men of his epoch, both in
Russia and abroad.

He had known Proudhon and Bakunin
personally, and in his declining years was
very fond of describing the three days of the
Paris Revolution of February 1848, hinting
that he himself had almost taken part in the
fighting on the barricades. This was one of
the most grateful recollections of his youth.
He had an independent property of about a
thousand souls, to reckon in the old style.

His splendid estate lay on the outskirts of
our little town and bordered on the lands
of our famous monastery, with which Pyotr
Alexandrovitch began an endless lawsuit,
almost as soon as he came into the
estate, concerning the rights of fishing in
the river or wood‐cutting in the forest, I
don't know exactly which.

He regarded it as his duty as a citizen and a
man of culture to open an attack upon the
"clericals." Hearing all about Adelaïda
Ivanovna, whom he, of course, remembered,
and in whom he had at one time been
interested, and learning of the existence of
Mitya, he intervened, in spite of all his youthful
indignation and contempt for Fyodor
Pavlovitch. He made the latter's acquaintance
for the first time, and told him directly that he
wished to undertake the child's education.

Братья Карамазовы

Фёдор Достоевский

ЧАСТЬ 1

Книга 1. История одной семьи

Глава 1.

Федор Павлович Карамазов

Алексей Федорович Карамазов был третьим
сыном Федора Павловича Карамазова,
помещика, хорошо известного в нашем уезде
в свое время и до сих пор памятного у нас по
своей мрачной и трагической смерти,
случившейся тринадцать лет назад и
которую я опишу в надлежащем месте. Пока
же скажу только, что этот «помещик» — ибо
так мы привыкли называть его, хотя он едва
ли провел хоть один день своей жизни в
своем собственном имении — был странным
типом, но довольно часто встречающимся,
типом жалким и порочным и в то же время
бессмысленным.

Но он был одним из тех бессмысленных
людей, которые прекрасно умеют заботиться
о своих мирских делах и, по-видимому,
только о них.
Федор Павлович, например, начал почти что
ни с чем; его имение было самым маленьким;
он бегал обедать за чужие столы и прилипал
к ним как приживальщик, но в момент своей
смерти оказалось, что у него было сто тысяч
рублей наличными деньгами. В то же время
он был всю свою жизнь одним из самых
бессмысленных, фантастических субъектов
во всем уезде.

Повторяю, дело было не в глупости —
большинство этих фантастических субъектов
достаточно хитры и умны — а именно в
бессмысленности, и в особой национальной
форме ее.

Он был женат дважды и имел трех сыновей:
старшего, Дмитрия, от первой жены, и двух,
Ивана и Алексея, от второй. Первая жена
Федора Павловича, Аделаида Ивановна,
принадлежала к довольно богатой и знатной
дворянской семье, тоже помещикам нашего
уезда, Миусовым. Как случилось, что
наследница, которая к тому же была
красавицей, и более того одной из тех
энергичных, умных девушек, столь обычных
в этом поколении, но иногда встречавшихся
и в прошлом, могла выйти замуж за такого
ничтожного, тщедушного слабака, как мы все
его называли, я не буду пытаться объяснить.

Я знал одну молодую даму из последнего
«романтического» поколения, которая после
нескольких лет загадочной страсти к
джентльмену, за которого она вполне легко
могла выйти замуж в любой момент,
выдумала непреодолимые препятствия для
их союза и закончила тем, что бросилась
одной бурной ночью в довольно глубокую и
быструю реку с высокого берега, почти
обрыва, и так погибла, исключительно чтобы
удовлетворить свою собственную прихоть и
быть как шекспировская Офелия.

Действительно, если бы этот обрыв, ее
излюбленное и любимое место, был менее
живописным, если бы на его месте был
прозаический плоский берег, вероятнее всего
самоубийство никогда бы не произошло. Это
факт, и вероятно было немало подобных
случаев за последние два или три
поколения. Поступок Аделаиды Ивановны
Миусовой был подобным образом, без
сомнения, отголоском чужих идей и был
обусловлен раздражением, вызванным
отсутствием умственной свободы. Она
хотела, возможно, показать свою женскую
независимость, пренебречь классовыми
различиями и деспотизмом своей семьи.

И податливое воображение убедило ее, надо
полагать, на краткий миг, что Федор
Павлович, несмотря на свое паразитическое
положение, был одним из смелых и
ироничных умов той прогрессивной эпохи,
хотя он был, по сути, злобным шутом и ничем
более. Что придало браку пикантность, так
это то, что ему предшествовало бегство, и
это весьма пленило воображение Аделаиды
Ивановны. Положение Федора Павловича в
то время делало его особенно жадным до
любого такого предприятия, ибо он страстно
желал сделать карьеру тем или иным
способом.

Прилепиться к хорошей семье и получить
приданое было заманчивой перспективой.
Что касается взаимной любви, ее,
по-видимому, не существовало ни в невесте,
ни в нем, несмотря на красоту Аделаиды
Ивановны. Это был, возможно, уникальный
случай такого рода в жизни Федора
Павловича, который всегда был
сластолюбивого нрава и готов был бежать за
любой юбкой при малейшем поощрении.
Она, кажется, была единственной женщиной,
которая не произвела особого впечатления
на его чувства.

Сразу после бегства Аделаида Ивановна
мгновенно поняла, что не испытывала к
своему мужу ничего, кроме презрения. Брак
соответственно показал себя в истинном
свете с необычайной быстротой. Хотя семья
приняла событие довольно быстро и
выделила сбежавшей невесте ее приданое,
муж и жена начали вести самую
беспорядочную жизнь, и между ними
происходили бесконечные сцены.

Говорили, что молодая жена проявляла
несравненно больше великодушия и
достоинства, чем Федор Павлович, который,
как теперь известно, завладел всеми ее
деньгами, до двадцати пяти тысяч рублей,
как только она их получила, так что эти
тысячи были для нее потеряны навсегда.
Маленькую деревеньку и довольно изящный
городской дом, которые составляли часть ее
приданого, он изо всех сил пытался долгое
время переоформить на свое имя
посредством какого-то акта о передаче.

Вероятно, он бы преуспел просто из-за ее
моральной усталости и желания избавиться
от него, и из-за презрения и отвращения,
которое он вызывал своими настойчивыми и
бесстыдными домогательствами. Но, к
счастью, семья Аделаиды Ивановны
вмешалась и помешала его алчности.
Достоверно известно, что между мужем и
женой происходили частые ссоры, но ходили
слухи, что Федор Павлович не бил свою
жену, а был бит ею, ибо она была
вспыльчивой, смелой, чернобровой,
нетерпеливой женщиной, обладавшей
замечательной физической силой.

Наконец, она оставила дом и сбежала от
Федора Павловича с нищим студентом
духовной академии, оставив Митю,
трехлетнего ребенка, на руках мужа.
Немедленно Федор Павлович устроил в
доме настоящий гарем и предался оргиям
пьянства. В промежутках он разъезжал по
всей губернии, слезно жалуясь всем и
каждому на то, что Аделаида Ивановна
оставила его, вдаваясь в подробности
слишком постыдные для мужа, чтобы
упоминать их относительно собственной
супружеской жизни.

Больше всего, казалось, его радовало и
льстило его самолюбию играть смешную
роль оскорбленного мужа и выставлять
напоказ свои беды с приукрашиваниями.

«Можно подумать, что вас повысили, Федор
Павлович, вы так довольны, несмотря на
свое горе», — говорили ему насмешники.
Многие даже добавляли, что он рад новой
комической роли, в которой может играть
шута, и что именно для того, чтобы сделать
это смешнее, он притворяется, будто не
замечает своего смехотворного положения.
Но кто знает, может быть, это была простота.
Наконец ему удалось напасть на след своей
сбежавшей жены. Бедная женщина
оказалась в Петербурге, куда она уехала со
своим студентом духовной академии и где
она бросилась в жизнь полной эмансипации.

Федор Павлович тотчас засуетился, готовясь
ехать в Петербург, с какой целью он и сам не
мог бы сказать. Он, возможно, действительно
бы поехал; но, решив это, он немедленно
почувствовал себя вправе подкрепиться
перед путешествием очередным запоем
безрассудного пьянства. И как раз в это
время семья его жены получила известие о
ее смерти в Петербурге.
Она умерла весьма внезапно на чердаке, по
одной версии, от тифа, или, по другой
версии, от голода.

Федор Павлович был пьян, когда узнал о
смерти жены, и рассказывают, что он
выбежал на улицу и начал кричать от
радости, воздевая руки к небу: «Ныне
отпущаеши раба Твоего, Владыко, с миром»,
но другие говорят, что он плакал безудержно,
как маленький ребенок, так сильно, что люди
жалели его, несмотря на отвращение,
которое он вызывал.
Вполне возможно, что обе версии были
правдой, что он радовался своему
освобождению и в то же время плакал о той,
кто освободил его. Вообще говоря, люди,
даже злые, гораздо более наивны и
простодушны, чем мы полагаем.
И мы сами тоже.

Глава 2.

Он избавляется от своего старшего сына

Вы легко можете представить, каким отцом
мог быть такой человек и как он
воспитывал бы своих детей. Его поведение
как отца было именно таким, какого можно
было ожидать. Он полностью оставил
ребенка от брака с Аделаидой Ивановной,
не из злобы и не из-за своих супружеских
обид, а просто потому что забыл о нем.
Пока он утомлял всех своими слезами и
жалобами и превращал свой дом в притон
разврата, верный слуга семьи, Григорий,
взял трехлетнего Митю под свою опеку.
Если бы он не присматривал за ним,
некому было бы даже переодеть рубашку
малыша.

Случилось, кроме того, что родственники
ребенка по материнской линии поначалу
тоже забыли о нем. Его дедушка больше не
жил, его вдова, бабушка Мити, переехала в
Москву и была серьезно больна, а его
дочери вышли замуж, так что Митя оставался
почти целый год на попечении старого
Григория и жил с ним в избе для прислуги. Но
если бы его отец вспомнил о нем (он не мог,
в самом деле, совершенно не знать о его
существовании), он отправил бы его обратно
в избу, так как ребенок только мешал бы его
разврату.

Но двоюродный брат матери Мити, Петр
Александрович Миусов, случайно вернулся
из Парижа. Он жил долгие годы потом за
границей, но в то время был совсем
молодым человеком и выделялся среди
Миусовых как человек просвещенных идей и
европейской культуры, который бывал в
столицах и за границей. К концу жизни он
стал либералом типа, распространенного в
сороковых и пятидесятых годах. В течение
своей карьеры он вступал в контакт со
многими из самых либеральных людей своей
эпохи, как в России, так и за границей.

Он знал Прудона и Бакунина лично, и в свои
преклонные годы очень любил описывать три
дня Парижской революции февраля 1848
года, намекая, что сам чуть не принял
участия в боях на баррикадах. Это было одно
из самых приятных воспоминаний его
молодости. У него была независимая
собственность примерно в тысячу душ,
считая по старинке.

Его великолепное поместье лежало на
окраине нашего маленького города и
граничило с землями нашего знаменитого
монастыря, с которым Петр Александрович
начал бесконечную тяжбу, почти как только
он вступил во владение имением, касательно
прав на рыбную ловлю в реке или вырубку
леса, я точно не знаю, чего именно.

Он считал своим долгом как гражданин и
человек культуры открыть атаку на
"клерикалов". Услышав всё об Аделаиде
Ивановне, которую он, конечно, помнил, и
которой когда-то интересовался, и узнав о
существовании Мити, он вмешался, несмотря
на всё свое юношеское негодование и
презрение к Федору Павловичу. Он
познакомился с последним впервые и сказал
ему прямо, что желает взять на себя
воспитание ребенка.

1/7592