УЗНИК ЗЕНДЫ
Энтони Хоуп
ГЛАВА 1
Рассендиллы — и несколько слов об
Эльфбергах
— Интересно, когда же ты, наконец,
чем-нибудь займёшься, Рудольф? —
спросила жена моего брата.
— Дорогая Роуз, — ответил я, откладывая
ложку для яиц, — зачем мне вообще чем-то
заниматься?
Моё положение вполне удобно. У меня есть
доход, почти достаточный для моих нужд
(ничьего дохода никогда не бывает вполне
достаточно, знаешь ли), я пользуюсь
завидным общественным положением:
я брат лорда Берлсдона и зять этой
очаровательной леди, его графини. Вот
видишь, этого вполне достаточно!
— Тебе двадцать девять лет, — заметила
она, — и ты не сделал ничего, кроме...
— Скитаний? Это правда. Нашей семье не
нужно ничего делать.
Это моё замечание несколько
раздосадовало Роуз, ведь всем известно (и
потому нет ничего предосудительного в
упоминании этого факта), что, какой бы
хорошенькой и образованной она ни была,
её семья едва ли того же положения, что
Рассендиллы. Помимо своих достоинств, она
обладала большим состоянием, и мой брат
Роберт был достаточно мудр, чтобы не
беспокоиться о её родословной.
Родословная, на самом деле, предмет,
относительно которого следующее
замечание Роуз содержит долю истины.
— Хорошие семьи обычно хуже всех
остальных, — сказала она.
При этих словах я погладил свои волосы: я
прекрасно понимал, что она имеет в виду.
— Я так рада, что у Роберта они чёрные! —
воскликнула она.
В этот момент вошёл Роберт (который встаёт
в семь и работает до завтрака). Он взглянул
на свою жену: её щека слегка покраснела; он
ласково похлопал её.
— В чём дело, дорогая? — спросил он.
— Она возражает против того, что я ничего
не делаю и у меня рыжие волосы, — сказал я
обиженным тоном.
— О! конечно, он не виноват в своих волосах,
— признала Роуз.
— Это обычно проявляется раз в поколение,
— сказал мой брат. — Как и нос. У Рудольфа
и то, и другое.
— Я хотела бы, чтобы они не проявлялись,
— сказала Роуз, всё ещё раскрасневшись.
— А мне они сами по себе нравятся, —
сказал я и, встав, поклонился портрету
графини Амелии.
Жена моего брата издала возглас
нетерпения.
— Я хотела бы, чтобы ты убрал этот портрет,
Роберт, — сказала она.
— Дорогая! — воскликнул он.
— Боже мой! — добавил я.
— Тогда об этом можно было бы забыть, —
продолжила она.
— Едва ли — при Рудольфе, — сказал
Роберт, качая головой.
— Почему об этом следует забывать? —
спросил я.
— Рудольф! — воскликнула жена моего
брата, очень мило краснея.
Я рассмеялся и продолжил есть яйцо. По
крайней мере, я отложил вопрос о том, что
(если вообще что-либо) я должен делать. И,
чтобы закрыть обсуждение — а также,
должен признаться, чтобы слегка позлить
мою строгую невестку ещё немного — я
заметил:
— Мне самому довольно нравится быть
Эльфбергом.
Когда я читаю рассказ, я пропускаю
объяснения; но как только начинаю писать
сам, обнаруживаю, что мне необходимо
объяснение. Ведь очевидно, что я должен
объяснить, почему моя невестка была
раздражена моим носом и волосами, и
почему я осмелился назвать себя
Эльфбергом. Ибо как ни выдающимися были,
должен заявить, Рассендиллы на
протяжении многих поколений, всё же
участие в их крови, разумеется, не даёт, на
первый взгляд, права хвалиться связью с
более величественным родом Эльфбергов
или претендовать на принадлежность к
этому Королевскому Дому. Ибо какая связь
существует между Руританией и
Берлсдоном, между Дворцом в Стрелзау или
Замком Зенда и домом номер 305 по
Парк-Лейн, Вест-Энд?