Peter Pan by J. M. Barrie | Bilingual Reader

Peter Pan

PETER AND WENDY

by James Matthew Barrie

Chapter 1.

PETER BREAKS THROUGH

All children, except one, grow up. They
soon know that they will grow up, and the
way Wendy knew was this. One day when
she was two years old she was playing in a
garden, and she plucked another flower
and ran with it to her mother. I suppose she
must have looked rather delightful, for Mrs.
Darling put her hand to her heart and cried,
“Oh, why can’t you remain like this for
ever!” This was all that passed between
them on the subject, but henceforth Wendy
knew that she must grow up. You always
know after you are two. Two is the
beginning of the end.

Of course they lived at 14, and until
Wendy came her mother was the chief
one. She was a lovely lady, with a
romantic mind and such a sweet mocking
mouth. Her romantic mind was like the
tiny boxes, one within the other, that
come from the puzzling East, however
many you discover there is always one
more; and her sweet mocking mouth had
one kiss on it that Wendy could never get,
though there it was, perfectly
conspicuous in the right-hand corner.

The way Mr. Darling won her was this:
the many gentlemen who had been
boys when she was a girl discovered
simultaneously that they loved her,
and they all ran to her house to
propose to her except Mr. Darling, who
took a cab and nipped in first, and so
he got her. He got all of her, except the
innermost box and the kiss. He never
knew about the box, and in time he
gave up trying for the kiss. Wendy
thought Napoleon could have got it,
but I can picture him trying, and then
going off in a passion, slamming the
door.

Mr. Darling used to boast to Wendy
that her mother not only loved him
but respected him. He was one of
those deep ones who know about
stocks and shares. Of course no
one really knows, but he quite
seemed to know, and he often said
stocks were up and shares were
down in a way that would have
made any woman respect him.

Mrs. Darling was married in white, and
at first she kept the books perfectly,
almost gleefully, as if it were a game,
not so much as a Brussels sprout was
missing; but by and by whole
cauliflowers dropped out, and instead
of them there were pictures of babies
without faces. She drew them when
she should have been totting up. They
were Mrs. Darling’s guesses.

Wendy came first, then
John, then Michael.

For a week or two after Wendy came it was
doubtful whether they would be able to keep
her, as she was another mouth to feed. Mr.
Darling was frightfully proud of her, but he
was very honourable, and he sat on the
edge of Mrs. Darling’s bed, holding her hand
and calculating expenses, while she looked
at him imploringly. She wanted to risk it,
come what might, but that was not his way;
his way was with a pencil and a piece of
paper, and if she confused him with
suggestions he had to begin at the beginning
again.

“Now don’t interrupt,” he would beg of her.

“I have one pound seventeen here,
and two and six at the office; I can cut
off my coffee at the office, say ten
shillings, making two nine and six, with
your eighteen and three makes three
nine seven, with five naught naught in
my cheque-book makes eight nine
seven—who is that moving?—eight
nine seven, dot and carry
seven—don’t speak, my own—and the
pound you lent to that man who came
to the door—quiet, child—dot and
carry child—there, you’ve done it!—did
I say nine nine seven? yes, I said nine
nine seven; the question is, can we try
it for a year on nine nine seven?”

“Of course we can, George,” she cried.
But she was prejudiced in Wendy’s
favour, and he was really the grander
character of the two.

“Remember mumps,” he warned her almost
threateningly, and off he went again.
“Mumps one pound, that is what I have put
down, but I daresay it will be more like thirty
shillings—don’t speak—measles one five,
German measles half a guinea, makes two
fifteen six—don’t waggle your
finger—whooping-cough, say fifteen
shillings”—and so on it went, and it added up
differently each time; but at last Wendy just
got through, with mumps reduced to twelve
six, and the two kinds of measles treated as
one.

There was the same excitement over John, and
Michael had even a narrower squeak; but both
were kept, and soon, you might have seen the
three of them going in a row to Miss Fulsom’s
Kindergarten school, accompanied by their
nurse.

Mrs. Darling loved to have everything
just so, and Mr. Darling had a passion
for being exactly like his neighbours; so,
of course, they had a nurse. As they
were poor, owing to the amount of milk
the children drank, this nurse was a
prim Newfoundland dog, called Nana,
who had belonged to no one in
particular until the Darlings engaged
her. She had always thought children
important, however, and the Darlings
had become acquainted with her in
Kensington Gardens, where she spent
most of her spare time peeping into
perambulators, and was much hated by
careless nursemaids, whom she
followed to their homes and complained
of to their mistresses. She proved to be
quite a treasure of a nurse. How
thorough she was at bath-time, and up
at any moment of the night if one of her
charges made the slightest cry. Of
course her kennel was in the nursery.
She had a genius for knowing when a
cough is a thing to have no patience
with and when it needs stocking around
your throat. She believed to her last day
in old-fashioned remedies like rhubarb
leaf, and made sounds of contempt over
all this new-fangled talk about germs,
and so on. It was a lesson in propriety to
see her escorting the children to school,
walking sedately by their side when they
were well behaved, and butting them
back into line if they strayed. On John’s
footer days she never once forgot his
sweater, and she usually carried an
umbrella in her mouth in case of rain.
There is a room in the basement of Miss
Fulsom’s school where the nurses wait.
They sat on forms, while Nana lay on
the floor, but that was the only
difference. They affected to ignore her
as of an inferior social status to
themselves, and she despised their light
talk. She resented visits to the nursery
from Mrs. Darling’s friends, but if they
did come she first whipped off Michael’s
pinafore and put him into the one with
blue braiding, and smoothed out Wendy
and made a dash at John’s hair.

No nursery could possibly have been conducted
more correctly, and Mr. Darling knew it, yet he
sometimes wondered uneasily whether the
neighbours talked.

He had his position in the
city to consider.

Nana also troubled him in another way.
He had sometimes a feeling that she did
not admire him. “I know she admires
you tremendously, George,” Mrs.
Darling would assure him, and then she
would sign to the children to be specially
nice to father. Lovely dances followed,
in which the only other servant, Liza,
was sometimes allowed to join. Such a
midget she looked in her long skirt and
maid’s cap, though she had sworn,
when engaged, that she would never
see ten again. The gaiety of those
romps! And gayest of all was Mrs.
Darling, who would pirouette so wildly
that all you could see of her was the
kiss, and then if you had dashed at her
you might have got it. There never was
a simpler happier family until the coming
of Peter Pan.

Mrs. Darling first heard of Peter when
she was tidying up her children’s minds.
It is the nightly custom of every good
mother after her children are asleep to
rummage in their minds and put things
straight for next morning, repacking into
their proper places the many articles
that have wandered during the day. If
you could keep awake (but of course
you can’t) you would see your own
mother doing this, and you would find it
very interesting to watch her. It is quite
like tidying up drawers. You would see
her on her knees, I expect, lingering
humorously over some of your contents,
wondering where on earth you had
picked this thing up, making discoveries
sweet and not so sweet, pressing this to
her cheek as if it were as nice as a
kitten, and hurriedly stowing that out of
sight. When you wake in the morning,
the naughtiness and evil passions with
which you went to bed have been folded
up small and placed at the bottom of
your mind and on the top, beautifully
aired, are spread out your prettier
thoughts, ready for you to put on.

I don’t know whether you have ever seen
a map of a person’s mind. Doctors
sometimes draw maps of other parts of
you, and your own map can become
intensely interesting, but catch them
trying to draw a map of a child’s mind,
which is not only confused, but keeps
going round all the time. There are
zigzag lines on it, just like your
temperature on a card, and these are
probably roads in the island, for the
Neverland is always more or less an
island, with astonishing splashes of
colour here and there, and coral reefs
and rakish-looking craft in the offing, and
savages and lonely lairs, and gnomes
who are mostly tailors, and caves
through which a river runs, and princes
with six elder brothers, and a hut fast
going to decay, and one very small old
lady with a hooked nose. It would be an
easy map if that were all, but there is
also first day at school, religion, fathers,
the round pond, needle-work, murders,
hangings, verbs that take the dative,
chocolate pudding day, getting into
braces, say ninety-nine, three-pence for
pulling out your tooth yourself, and so
on, and either these are part of the island
or they are another map showing
through, and it is all rather confusing,
especially as nothing will stand still.

Of course the Neverlands vary a good
deal. John’s, for instance, had a lagoon
with flamingoes flying over it at which John
was shooting, while Michael, who was very
small, had a flamingo with lagoons flying
over it. John lived in a boat turned upside
down on the sands, Michael in a wigwam,
Wendy in a house of leaves deftly sewn
together. John had no friends, Michael had
friends at night, Wendy had a pet wolf
forsaken by its parents, but on the whole
the Neverlands have a family resemblance,
and if they stood still in a row you could say
of them that they have each other’s nose,
and so forth. On these magic shores
children at play are for ever beaching their
coracles. We too have been there; we can
still hear the sound of the surf, though we
shall land no more.

Of all delectable islands the Neverland is
the snuggest and most compact, not
large and sprawly, you know, with tedious
distances between one adventure and
another, but nicely crammed. When you
play at it by day with the chairs and
table-cloth, it is not in the least alarming,
but in the two minutes before you go to
sleep it becomes very real. That is why
there are night-lights.

Occasionally in her travels through her
children’s minds Mrs. Darling found
things she could not understand, and
of these quite the most perplexing was
the word Peter. She knew of no Peter,
and yet he was here and there in John
and Michael’s minds, while Wendy’s
began to be scrawled all over with him.
The name stood out in bolder letters
than any of the other words, and as
Mrs. Darling gazed she felt that it had
an oddly cocky appearance.

“Yes, he is rather cocky,” Wendy
admitted with regret. Her mother had
been questioning her.

“But who is he, my pet?”

“He is Peter Pan, you know, mother.”

At first Mrs. Darling did not know, but after
thinking back into her childhood she just
remembered a Peter Pan who was said
to live with the fairies. There were odd
stories about him, as that when children
died he went part of the way with them,
so that they should not be frightened. She
had believed in him at the time, but now
that she was married and full of sense
she quite doubted whether there was any
such person.

Питер Пэн

ПИТЕР И ВЕНДИ

Джеймс Мэттью Барри

Глава 1.

ПИТЕР ПРОРЫВАЕТСЯ

Все дети, кроме одного, вырастают. Они
скоро узнают, что вырастут, и Венди узнала
об этом так. Однажды, когда ей было два
года, она играла в саду, сорвала цветок и
побежала с ним к матери. Должно быть, она
выглядела очаровательно, потому что
миссис Дарлинг прижала руку к сердцу и
воскликнула: "О, почему ты не можешь
оставаться такой навсегда!" Это было всё,
что между ними произошло на эту тему, но с
тех пор Венди знала, что она должна
вырасти. Ты всегда знаешь это после того,
как тебе исполнится два. Два года — это
начало конца.

Конечно, они жили на доме номер 14, и пока
не появилась Венди, её мать была главной.
Она была прекрасной дамой, с романтичным
складом ума и такими милыми
насмешливыми губами. Её романтичный ум
был похож на крошечные коробочки, одна
внутри другой, что привозят из загадочного
Востока, сколько бы ты ни открывал, всегда
есть ещё одна; а на её милых насмешливых
губах был один поцелуй, который Венди
никогда не могла получить, хотя он был там,
совершенно явно в правом уголке.

Мистер Дарлинг завоевал её так: многие
джентльмены, которые были мальчиками,
когда она была девочкой, одновременно
обнаружили, что любят её, и все побежали к
её дому, чтобы сделать ей предложение,
кроме мистера Дарлинга, который взял кэб и
проскочил первым, и так он получил её. Он
получил всю её, кроме самой внутренней
коробочки и поцелуя. Он никогда не узнал о
коробочке, а со временем перестал пытаться
получить поцелуй.
Венди думала, что Наполеон смог бы его
получить, но я могу представить, как он
пытается, а потом уходит в ярости, хлопнув
дверью.

Мистер Дарлинг обычно хвастался перед
Венди, что её мать не только любила его, но
и уважала его. Он был из тех глубоких
людей, кто разбирается в акциях и ценных
бумагах.
Конечно, никто на самом деле в этом не
разбирается, но он, казалось, действительно
знал, и он часто говорил, что акции выросли,
а ценные бумаги упали, так, что это
заставило бы любую женщину уважать его.

Миссис Дарлинг вышла замуж в белом
платье, и сначала она вела счета
безупречно, почти радостно, словно это была
игра, так что не пропала даже брюссельская
капуста; но постепенно целые кочаны
цветной капусты исчезали, а вместо них
появлялись рисунки младенцев без лиц. Она
рисовала их, когда должна была
подсчитывать суммы. Это были догадки
миссис Дарлинг.

Первой появилась Венди, потом Джон, потом
Майкл.

Неделю или две после рождения Венди было
сомнительно, смогут ли они оставить её, так
как она была ещё одним ртом, который
нужно кормить. Мистер Дарлинг был ужасно
горд ею, но он был очень честным, и он
сидел на краю кровати миссис Дарлинг,
держа её за руку и подсчитывая расходы,
пока она смотрела на него умоляюще. Она
хотела рискнуть, будь что будет, но это было
не в его духе; его путь был с карандашом и
листом бумаги, и если она путала его своими
предложениями, ему приходилось начинать
сначала.

"Только не перебивай," — умолял он её.

"У меня есть один фунт семнадцать здесь, и
два шиллинга шесть пенсов в конторе; я могу
отказаться от кофе в конторе, скажем, десять
шиллингов, получается два девять и шесть, с
твоими восемнадцатью и тремя получается
три девять семь, с пятью нулями нулями в
моей чековой книжке получается восемь
девять семь — кто это там движется? —
восемь девять семь, точка и переноси семь
— не говори, моя дорогая — и фунт, что ты
одолжила тому человеку, который приходил к
двери — тихо, дитя — точка и переноси дитя
— вот, ты всё испортила! — я сказал девять
девять семь? да, я сказал девять девять
семь; вопрос в том, можем ли мы прожить
год на девять девять семь?"

"Конечно, можем, Джордж," — воскликнула
она. Но она была предубеждена в пользу
Венди, а он действительно был более
великим характером из них двоих.

"Помни о свинке," — предупредил он её
почти угрожающе, и снова принялся за дело.
"Свинка один фунт, вот что я записал, но,
смею сказать, это будет скорее около
тридцати шиллингов — не говори — корь
один пять, немецкая корь полгинеи,
получается два пятнадцать шесть — не
шевели пальцем — коклюш, скажем,
пятнадцать шиллингов" — и так далее, и
каждый раз получалась другая сумма; но
наконец Венди всё же прошла, со свинкой,
уменьшенной до двенадцати шесть, и двумя
видами кори, учтёнными как один.

Такое же волнение было из-за Джона, и
Майклу пришлось ещё туже, но обоих
оставили, и вскоре вы могли бы увидеть,
как все трое идут гуськом в детский сад
мисс Фулсом в сопровождении своей
няни.

Миссис Дарлинг любила, чтобы всё было в
порядке, а мистер Дарлинг страстно желал
быть в точности таким же, как его соседи;
поэтому, разумеется, у них была няня.
Поскольку они были бедны из-за количества
молока, которое выпивали дети, этой няней
была чопорная ньюфаундлендская собака по
имени Нана, которая прежде не
принадлежала никому в частности, пока
Дарлинги не наняли её. Она всегда считала
детей важными, и Дарлинги познакомились с
ней в Кенсингтонских садах, где она
проводила большую часть своего свободного
времени, заглядывая в детские коляски, и
была очень ненавидима беспечными
нянечками, за которыми она следовала до их
домов и жаловалась на них их хозяйкам. Она
оказалась настоящим сокровищем в качестве
няни. Как основательна она была во время
купания и готова подняться в любой момент
ночи, если кто-то из её подопечных издавал
малейший всхлип.
Конечно, её конура находилась в детской. У
неё был талант знать, когда кашель — это то,
с чем не нужно церемониться, а когда
требуется обмотать горло чулком.
Она верила до последнего дня в
старомодные средства вроде ревеневого
листа и издавала презрительные звуки по
поводу всех этих новомодных разговоров о
микробах и тому подобном. Это был урок
благопристойности — видеть, как она
сопровождает детей в школу, степенно идя
рядом с ними, когда они вели себя хорошо, и
бодая их обратно в строй, если они
отклонялись. В футбольные дни Джона она
ни разу не забыла его свитер, и обычно
несла зонтик в пасти на случай дождя. В
подвале школы мисс Фулсом есть комната,
где ждут няни. Они сидели на скамьях, в то
время как Нана лежала на полу, но это было
единственное различие. Они делали вид, что
игнорируют её как существо более низкого
социального статуса, чем они сами, а она
презирала их легкомысленную болтовню.
Она возмущалась визитами в детскую подруг
миссис Дарлинг, но если они всё же
приходили, она сначала снимала с Майкла
передник и надевала на него тот, что с
голубой тесьмой, приглаживала Венди и
набрасывалась на волосы Джона.

Более правильно детская попросту не могла
вестись, и мистер Дарлинг это знал, но
иногда он с беспокойством задавался
вопросом, не говорят ли соседи.

Ему приходилось думать о своём положении
в городе.

Нана тревожила его и в другом отношении.
Временами у него возникало чувство, что она
им не восхищается. «Я знаю, что она
восхищается тобой чрезвычайно, Джордж»,
— уверяла его миссис Дарлинг, а затем
делала знак детям быть особенно милыми с
отцом. Следовали прелестные танцы, в
которых иногда позволялось участвовать
единственной другой прислуге, Лайзе. Какой
крошкой она выглядела в своей длинной
юбке и чепце горничной, хотя она клялась,
когда её нанимали, что ей никогда больше не
будет десяти. Какое веселье царило в этих
играх! И самой весёлой из всех была миссис
Дарлинг, которая кружилась так бешено, что
всё, что вы могли видеть от неё, — это
поцелуй, и тогда, если бы вы бросились к
ней, возможно, вы бы его получили. Никогда
не было более простой и счастливой семьи
до появления Питера Пэна.

Миссис Дарлинг впервые услышала о
Питере, когда приводила в порядок детские
мысли. Это ночной обычай каждой хорошей
матери — после того как её дети засыпают,
порыться в их мыслях и привести всё в
порядок к следующему утру, упаковав на
свои места многочисленные предметы,
которые разбрелись за день. Если бы вы
могли не заснуть (но, конечно, не можете), вы
бы увидели, как ваша собственная мать
делает это, и вам было бы очень интересно
наблюдать за ней. Это совсем как наводить
порядок в ящиках. Вы бы увидели её на
коленях, я полагаю, с юмором
задерживающуюся над некоторым вашим
содержимым, удивляющуюся, где на земле
вы подобрали эту вещь, делающую открытия
сладкие и не столь сладкие, прижимающую
это к своей щеке, как будто это было так же
мило, как котёнок, и поспешно убирающую то
прочь с глаз. Когда вы просыпаетесь утром,
шалости и злые страсти, с которыми вы
легли спать, были сложены малыми и
помещены на дно вашего разума, а сверху,
прекрасно проветренные, разложены ваши
более прекрасные мысли, готовые для вас,
чтобы надеть.

Я не знаю, видели ли вы когда-нибудь карту
человеческого разума. Доктора иногда
рисуют карты других частей вашего тела, и
ваша собственная карта может стать
чрезвычайно интересной, но попробуйте-ка
заставить их нарисовать карту детского
разума, который не только запутан, но и
постоянно вращается. На нем есть
зигзагообразные линии, точно как ваша
температура на карточке, и это, вероятно,
дороги на острове, потому что Нетландия
всегда более или менее остров, с
поразительными брызгами цвета тут и там, и
коралловыми рифами, и лихими на вид
судами вдали, и дикарями, и одинокими
логовами, и гномами, которые в основном
портные, и пещерами, через которые течет
река, и принцами с шестью старшими
братьями, и хижиной, быстро приходящей в
упадок, и одной очень маленькой старушкой
с крючковатым носом. Это была бы простая
карта, если бы это было все, но есть также
первый день в школе, религия, отцы, круглый
пруд, рукоделие, убийства, повешения,
глаголы, требующие дательного падежа,
день шоколадного пудинга, надевание
подтяжек, скажи девяносто девять, три пенса
за то, что сам выдернул зуб, и так далее, и
либо это часть острова, либо это другая
карта, просвечивающая сквозь него, и все
это довольно запутанно, особенно потому
что ничто не стоит на месте.

Конечно, Нетландии сильно отличаются друг
от друга. У Джона, например, была лагуна с
фламинго, пролетающими над ней, в которых
Джон стрелял, в то время как у Майкла,
который был очень мал, был фламинго с
лагунами, пролетающими над ним. Джон жил
в лодке, перевернутой вверх дном на песке,
Майкл в вигваме, Венди в доме из листьев,
искусно сшитых вместе. У Джона не было
друзей, у Майкла были друзья по ночам, у
Венди был ручной волк, покинутый своими
родителями, но в целом Нетландии имеют
фамильное сходство, и если бы они стояли
неподвижно в ряд, вы могли бы сказать о
них, что у них нос друг друга, и так далее. На
этих волшебных берегах дети в игре вечно
причаливают свои лодки. Мы тоже были там;
мы все еще слышим звук прибоя, хотя
больше не высадимся.

Из всех восхитительных островов Нетландия
самый уютный и компактный, не большой и
растянутый, знаете ли, с утомительными
расстояниями между одним приключением и
другим, а приятно утрамбованный. Когда вы
играете в нее днем со стульями и скатертью,
это совсем не страшно, но за две минуты
перед тем, как вы засыпаете, она становится
очень реальной. Вот почему существуют
ночники.

Иногда в своих путешествиях по разуму
своих детей миссис Дарлинг находила вещи,
которые не могла понять, и из них самым
озадачивающим было слово Питер. Она не
знала никакого Питера, и тем не менее он
был то здесь, то там в разуме Джона и
Майкла, в то время как разум Венди начал
быть весь исписан им. Это имя выделялось
более жирными буквами, чем любые другие
слова, и когда миссис Дарлинг смотрела на
него, она чувствовала, что оно имело
странно самоуверенный вид.

«Да, он довольно самоуверенный», —
признала Венди с сожалением. Ее мать
расспрашивала ее.

«Но кто он, моя крошка?»

«Он Питер Пэн, знаешь ли, мама».

Поначалу миссис Дарлинг не знала, но
вспомнив свое детство, она как раз
припомнила Питера Пэна, о котором
говорили, что он живет с феями. Были
странные истории о нем, например, что когда
дети умирали, он провожал их часть пути с
ними, чтобы им не было страшно. Она
верила в него в то время, но теперь, когда
она была замужем и полна здравого смысла,
она весьма сомневалась, существовал ли
вообще такой человек.

1/1717